– Нимало, дядюшка, я совсем здоров!

– Ну, полно, полно, кому лучше знать? А Марина Осиповна приказала немедля ехать тебя проведать и, если что-нибудь серьезное, тотчас везти домой! – Дядюшка Иван Андреевич говорил нарочито громко. – Везти домой и звать медиков! Коли ты серьезно болен, кто же тогда за тебя в ответе будет? А завтра, маэстро, – дядюшка вдруг перешел на вкрадчивое misterioso[37], – у Юшковых концерт при полном оркестре… Ну, чем же ты болен?

Весь следующий разговор происходил на зловещем шопоте, каким пользуются на театре заправские злодеи:

– А что играют, дядюшка?

– Моцартову увертюру к «Титову милосердию»!

– Может быть, на золотуху сослаться?

– Воображения у тебя нет! Еще будут Бетховена играть, вторую симфонию…

– Так скажите, дядюшка, что у меня опять припадок лихорадки…

– Ты поройся в памяти покрепче, маэстро, – говорит Иван Андреевич, – припадок в прошлый раз был, начальство усомниться может, а Бетховен чего не стоит!

Мишель перебирает все свои хвори, прошлые и будущие, действительные и мнимые. Как назло, все сейчас отступились.

– Дядюшка, нашел!

– Ну?

– Нервическое расстройство: по этому пункту непременно уволят!

– Идет, – говорит Иван Андреевич, – идет! Нешто возможно этакий концерт пропустить?

Дядюшка ушел к инспектору, а Мишель ждал его в самом деле в припадке нервической лихорадки: шутка ли, Бетховен!

В пансионе давно привыкли к тому, что Михаил Глинка не расстается с болезнями, но по примерным успехам он никогда еще не был на подозрении. И отпуск, как всегда, был ему дан.

Когда они ехали к Казанскому собору, дядюшка хитро подмигнул Мишелю:

– Ты к завтрашнему-то дню не забудь выздороветь, маэстро, а то получишь вместо Бетховена тетушкин декокт!

Глинка, конечно, выздоровел, хотя лихорадка так и не покидала его до самого вечера у Юшковых: вдруг тетушка Марина Осиповна перерешит и вместо Юшковых повезет дядюшку в другое место! К счастью, дом Юшковых состоял у Марины Осиповны в числе презентабельных, и все поехали именно туда.

– Дядюшка! – сказал Мишель после концерта.

– Что тебе? – отозвался Иван Андреевич.

– Бетховен! – Мишель ничего не мог больше сказать, потому что нервический припадок вовсе не был теперь мнимым. Но Иван Андреевич и так все понял.

– Вот именно, Бетховен! – еще раз подтвердил дядюшка, когда они уже поднимались по лестнице в дом Энгельгардта.

И они опять поняли друг друга как нельзя лучше.

А через несколько дней в пансион явился батюшка Иван Николаевич. Он обнял и поцеловал Мишеля и еще не успел ничего рассказать о Новоспасском, не успел даже расспросить сына о занятиях, как уже опять поднялся:

– Завтра опять заеду, мой друг… Да, кстати, писал мне господин Мельгунов, чтобы отпустить тебя за границу. Отблагодарил я его сердечно… А как ты на сие дело смотришь?

– Батюшка, – говорит будущий дипломат, – единственно ваша воля определить мою участь!

– В том и суть, – отвечает Иван Николаевич, – и не то беда, что по вояжу расходы большие, а у меня, как назло, в делах проруха. Да ежели поискать денег, как не найти? Однако я к тому склоняюсь, что рановато тебе, друг мой, в чужие края. К своей земле покрепче прирасти, корни пусти, вот тогда и путешествуй. Кончишь пансион, десятый класс получишь – плохое ли дело чин десятого класса, как им пренебречь? А еще и то, друг мой, в мыслях держу, что когда станешь дипломатом, тогда весь свет изъездишь, да не зря, а по государственной надобности. То ли дело, дипломату путешествовать!

– Вся ваша воля, батюшка, успею еще… Я тоже так думаю! – ответил Ивану Николаевичу послушный сын. Хотел он еще добавить, что если бы и поехал в чужие края, то вовсе не дипломатом, а единственно для того, чтобы музыку поближе рассмотреть. Но разве с батюшкой о музыке поговоришь?

В мезонине, в комнате Вильгельма Карловича, сидел, оказывается, в тот вечер гость. Туда же забрались, конечно, и Лев Пушкин и Сергей Соболевский. Михаил Глинка не решился войти в комнату к гувернеру, только слушал, стоя за дверью, как там читал стихи Левушкин брат. Так напевает сказки нянька Авдотья. Чем не музыка? Только не поймешь, где она живет: в метрах стиха или в движении голоса, который преодолевает все метры в своем вольном напеве?

По уходе гостя Глинка долго расспрашивал Левушку и никак не мог поверить, узнав, что Александр Сергеевич ни на чем не играет и не поет.

– Саша – поэт, – объяснил Лев, – ему на твою музыку чихать! Музыки ему сколько хочешь подладят, – подумаешь, диво! Ты слыхал, как его стихи еще в лицее пели?

И Левушка напел стихи «К Делии» так, как положил их на музыку лицейский однокашник поэта. Глинка слушал. А что, если подойти к самому Пушкину и попросить: «Александр Сергеевич, прочтите стихи, а я переведу их на музыку»?

Но, разумеется, он никогда этого не скажет! Сколько раз ни бывал старший Пушкин в мезонине, легко взлетая туда по крутой лестнице, Михаил Глинка ни разу не решился с ним заговорить. Шутка ли, может быть, вся Россия читает теперь «Руслана», который вышел в свет и о котором так много говорят и с таким жаром спорят!

– Ну, Глинушка, прощай! – Николай Мельгунов еще раз неуклюже обнял Глинку. – Прощай, чортушка!

Друзья целуются, смущаясь столь непривычного проявления нежности, и оба стараются казаться веселыми.

В дорожной карете уже дремлет, поджидая сына, господин Мельгунов, а Михаил Глинка все еще держит за пуговицу суматошного Сен-Пьера. Но то уже не сияющая медным блеском пуговица на пансионской шинели, то партикулярная пуговица на щегольском пальто юного путешественника.

– Постой, олух!.. – говорит Глинка и под суровой лаской прячет ему самому непонятное волнение чувств. Надо бы еще многое наказать другу, отправляющемуся в Париж. И Сен-Пьер еще раз взмахивает руками, потому что ему тоже нужно многое сказать, но оба, стоя у кареты, опять молчат. В эти минуты мужает мальчишеская дружба, родившаяся в Благородном пансионе.

А в карете все глубже дремлет Александр Ермолаевич и сквозь дрему мечтает о том, как сладостно будет грезиться ему под шум Парижа, или под песни буршей в Гейдельберге, или в каком-нибудь ином месте на земле.

Но вот уже пуговица дорожного пальто Николая Мельгунова выскользнула из рук Михаила Глинки, в последний раз захлопнулась дверца дорожной кареты, и сама карета куда-то поплыла и потом вовсе растаяла в уличной суматохе…

А следом за каретой Мельгуновых вдруг тронулись и зимние дороги. Разлилась-расплакалась талыми снегами зима.

Но вот вздохнет всердцах державная Нева и пойдет бросать льдину на льдину, пока санкт-петербургский комендант в полной парадной форме не отчалит на катере от дворцовой пристани, а пушки, завидя катер, ахнут с Петропавловской крепости. Ну, теперь, пожалуй, точно, весна: открыта навигация на Неве!..

Открыт путь по Неве, но на Фонтанке не было и не будет никакого ледохода. Здесь отродясь никто не видал такого дива. На Фонтанке, не торопясь, тает закоптелый ледок, домовито прикрытый всякой нечистью, какую набросали за зиму добрые люди. Тает себе кое-как тонкий ледок, а баржи уже плывут целыми караванами.

А без песен какая же может быть весна!..

Песни набегали гурьбой в пансионский сад.

Михаил Глинка с головой ушел в книгу. Правда, книга была тоже о песне: «Собрание народных песен с их голосами». Но ничуть не занимали сейчас читателя нотные листы. Он читал и перечитывал предуведомление, а составитель предуведомления писал о песнях так: «Не знаю я, какое народное пение могло составить столь обильное и разнообразное собрание мелодических содержаний, как российское. Между многих тысяч песен нет двух между собой похожих, хотя для простого слуха многие из них на один голос кажутся. Можно себе вообразить, какой богатый источник представит сие собрание для талантов музыкальных, не токмо для Гайднов, но и для самих сочинителей опер, какое славное употребление могут сделать они и из самой странности музыкальной, какая есть в некоторых песнях наших!..»