В отпускной день теперь не нужно было ждать ни рассеянного дядюшки Ивана Андреевича, ни вечно опаздывающего Спиридона. Воспитаннику старшего отделения достаточно получить отпускной билет – и выход из пансиона свободен.

– К Казанскому собору! К дому Энгельгардта – пшел!..

А там тоже перемены. Правда, у дядюшки Ивана Андреевича все обстоит попрежнему и над всем витает все тот же леденящий дух Марины Осиповны. Тревожные слухи ползут сюда из квартиры Энгельгардта. Говорят, в доме будет открыт Пале-Рояль, точь-в-точь такой, как в Париже, с маскарадными собраниями, ресторациями, концертными залами и роскошными апартаментами для приезжих особ.

– Все изменится, маэстро! – беспокоится дядюшка Иван Андреевич, рассказывая племяннику новости. – На маскарадах такая музыка загремит, что уши затыкай. Неужто с квартиры съезжать?

Но Марина Осиповна никуда не съедет. Она будет жить именно в Пале-Рояле, потому что сюда будет съезжаться весь петербургский свет.

– Всенепременно так, ma chere, конечно, весь петербургский свет! – искусно модулирует в тон Марине Осиповне Иван Андреевич, а оставшись наедине с племянником, снова впадает в минор: – В Пале-Рояле жить! Можешь ты этакое вообразить, маэстро?

– Не могу, дядюшка, никакого воображения для такой беды не станет! Неужто сам генерал прожектирует?

– Какое там! – машет рукой дядюшка Иван Андреевич. – Ему, поди, тоже солоно в Пале-Рояле придется!

Дядюшка сочувствует старику Энгельгардту по землячеству, а во внимание к его заслугам перед музыкой относится к нему неизменно снисходительно:

– Хоть и не музыкант он, маэстро, совсем не музыкант, а ведь тоже песельников держал. Персона, а с песельниками и сам, бывало, подтянет. Генеральская-то душа тоже утешения просит! – и, чтобы еще более утешить генеральскую душу, дядюшка вдруг решает: – Ввечеру, маэстро, проведаем старика?

– Со всей охотой, дядюшка, если тетушка свое согласие изъявит!

– А что я говорю? – откликается Иван Андреевич, – конечно, если изъявит… Ну, с чего же мы начнем, маленькая Глинка?..

Дядюшка наигрался с племянником всласть, и задуманному визиту к Энгельгардту препятствий тоже не случилось. Энгельгардты даже особенно возвысились в глазах Марины Осиповны с тех пор, как пронесся первый, еще неясный слух о том, что в доме будет открыт Пале-Рояль и точь-в-точь такой, как в Париже.

Тайный советник, российских и иностранных орденов кавалер Василий Васильевич Энгельгардт сидит в своем кабинете и вспоминает. Он вспоминает те сказочные времена, когда смоленский дворянин Григорий Потемкин стал светлейшим князем Тавриды. То ли по землячеству и родству, то ли по прихоти светлейшего собственная жизнь тайного советника тоже обернулась с тех пор сказкой.

Старик сидит в кабинете, заставленном сувенирами времен блаженной памяти матушки Екатерины, и вспоминает разное: и куры, и амуры, и службы, и превратности судьбы. Царицыны милости лились на светлейшего золотым дождем, алмазным водопадом, а кое-какие малые струи долетели и до Василия Васильевича. От тех золотых брызг повелись чуть не миллионы и у самого тайного советника. Только какая от них радость, если от всех амуров осталась одна ломота в недвижимых ногах, а вместо алмазных водопадов текут из-под набухших век холодные слезы.

Старик поправляет на коленях плед и бубнит завернувшему в кабинет сыну:

– А ты, Васька, дурак! Как был, так и есть дурак!..

Васька почтительно стоит перед Василием Васильевичем в щегольском полковничьем мундире и снисходительно улыбается. Но когда успел Васька выйти в полковники, как ни пытается припомнить тайный советник, никак припомнить не может. А тут еще растолкуй Ваське-дураку, что без матушки Екатерины и без светлейшего князя Потемкина не может быть никакого Пале-Рояля.

– Пойми ты это! – вразумляет тайный советник.

Но Василий Васильевич младший, оказывается, уже давно прозвенел шпорами и улетучился из кабинета. Недавно женился Васька, а когда жениться успел, тоже не поймешь. С этой женитьбы все и началось. Прихватил молодой Василий Васильевич за невестой новые миллионы и необъятный дом, что стоит рядом с Энгельгардтовым, и додумался, дурень, до Пале-Рояля.

А ты сиди себе в кабинете в одиночестве и соображай: ты ли это при матушке Екатерине как в сказке жил или все это кому-то во сне приснилось? И ничего не может теперь понять тайный советник и кавалер. Часы на камине будто вперед бегут, а память меряет время назад.

Слезы все текут и текут из выцветших глаз на багровые щеки с сизыми прожилками. Лет двадцать не утирает тех водопадов Василий Васильевич: ни медики, ни носовые платки против этих холодных слез не властны. И плачет ими вовсе не тайный советник и кавалер, плачет теми слезами бессильная старость.

Когда в кабинете появился господин с трепещущими фалдочками и при нем какой-то юнец в парадном форменном мундире, старик долго присматривался: что за люди?

– Сдается эти, как их… Не Глинки ли?..

Но когда господин, взмахнув фалдочками, убежал на половину к молодым приветствовать Васькину купчиху, а форменный мундирчик поместился как раз против генеральского кресла, Василий Васильевич стал догадываться, что люди, точно, похожи на давних знакомцев, а потом и вовсе признал земляка.

– А, камер-музыкант! – обрадовался Василий Васильевич. – Рад, душевно рад!

Едва Василии Васильевич окончательно дознался, кто перед ним в кресле, как над форменным мундирчиком явственно обозначился упрямый хохолок, а из-под хохолка внимательно глянули на тайного советника карие глаза.

По какой-то нечаянности Василий Васильевич обратил внимание на Михаила Глинку, когда он играл однажды с дядюшкой Иваном Андреевичем у молодых Энгельгардтов в четыре руки. Поразила тогда тайного советника не музыка – разве может быть музыка без матушки Екатерины и светлейшего? Поразило Василия Васильевича, что этакая крохотная персона столько шуму наводит! Прелюбопытный курьез!..

Василий Васильевич оживляется, насколько позволяют неподвижные ноги. В кабинете начинается тихая, назидательная беседа. А начало ей положено раз навсегда одно. Мысли Василия Васильевича отправляются в путь всегда с одной станции: от времен Григория Александровича, светлейшего князя Тавриды.

– Всякое бывало, камер-музыкант, – начинает Василий Васильевич. – Смотрю, возвращается однажды Григорий Александрович из дворца и не скрыть ему ни тоски, ни беспокойства…

Василий Васильевич склонился было к собеседнику для сообщения особо деликатной истории, но, рассмотрев перед собой форменный школьный мундирчик, вдруг раздумал:

– А это, камер-музыкант, тебе, пожалуй, и ни к чему. Подрастешь, тогда при случае сам заскучаешь. Так-то, брат… Да где вам, нынешним!.. – Василий Васильевич замолчал и вывороченными от ревматизма пальцами меланхолично отбил по столу какие-то такты. – Я со двора уж давненько не выезжал. Что ныне петровские канты поют ли?

– Должно быть, не поют, Василий Васильевич, по крайней мере мне не приходилось слышать.

– Не поют? – удивляется старик. – А давно ли и на парадах и на гуляньях певали… А что, симфоний, камер-музыкант, тоже не играют?

– Симфонии – те часто играют!

– Играют? – недоверчиво бубнит тайный советник. – Да какие у вас симфонии? Вот при матушке Екатерине Алексеевне, точно, симфонии были. Может, слыхал? – Василий Васильевич взглядывает на собеседника с надеждой и вновь впадает в расстройство чувств: – Вы, молокососы, понятия о симфониях не имеете! Бывало, соберут придворных музыкантов да выведут к ним пушкарей, батареи этак четыре или пять, примечаешь?

Михаил Глинка примечает все, каждое слово. А тайный советник отправляется воображением в Царское Село или в петергофские сады. В саду стоит на возвышении лейб-композитёр господин Сартий. Музыканты, глядя на жезл Сартия, играют на скрипицах, а пушкари стоят, замерев, у пушек с зажженными фитилями. И как господин Сартий на них взглянет да жезлом взмахнет, пушкари тотчас фитили к пушкам, и пушки в единую такту – бац! А пушкари зажигают новые фитили и опять в ноты смотрят!