Глинка за шумом водопада не расслышал вопроса. Он тоже высекал свою подпись на камне, на котором снова предстало перед ним имя поэта, вдохновившего его на первое «Разуверение». Но в том «Разуверении» было столько веры в будущее! А теперь он бродит по неведомым местам, полный несвершенных замыслов. От грохота водопада закружилась голова. Глинка провел рукой по лбу и с удивлением почувствовал: лицо, волосы, даже одежда пропитались мокрым туманом. Откуда-то изнутри поднимался озноб и обдавал то холодом, то жаром. Он сделал над собой усилие и подошел к дамам.

– Чем кончился музыкальный спор?

– Как всегда, ничем. Таково, должно быть, и есть назначение всех споров, – ответила Софья Михайловна.

– Особенно если пускаются в ход доводы романтизма, – продолжал Глинка, – а им противостоят такие трезвые критики, как Орест Михайлович.

– Но будучи сам приверженцем романтизма, – перебил Сомов, – я не вижу смысла в хаосе.

– Вы совершенно правы, – ответил Глинка, – наши романтики нередко подменяют какофонией недостающую мысль. В распоряжении музыкантов, кстати, есть для того счастливые средства – трубы и барабаны.

Завязался спор, который продолжался и за обедом в убогой гостинице. Наплыв гостей вызвал удивление и растерянность у старого хозяина. К ужину не нашлось ни хлеба, ни масла, ни яиц. Лишь вяленая рыба была представлена в изобилии. За окном раздавался монотонный припев ночного сторожа: «Спите, добрые люди, я вас не разбужу».

Но никто не собирался спать. Дельвиг занимал спутников рассказами о таинственных историях, которые могли бы случиться здесь, в суровых лесах или на скале, что высилась над водопадом и словно была предназначена для ищущих смерти.

Утром Михаил Глинка первый встретил солнце. Он вовсе не смыкал глаз. Проклятая лихорадка снова дала о себе знать. Однако молодой музыкант торопил спутников вернуться к водопаду.

Все снова рассыпались между прибрежных скал.

Река все так же рвалась в ущелье, а поодаль безмятежно разливалось тихое озеро. Но горе тому, кто прельстится сладостным покоем! Там, где нет борения, неминуемо слабеют ненужные силы. Там, где нет воли к действию, бесплодна и самая страстная мысль.

Молодой музыкант стоял над водопадом и размышлял. Картины природы, раскинувшиеся перед ним, могли стать поводом для размышлений о судьбе артиста. Это вовсе не значит, конечно, что в искусстве следует копировать природу. Но никогда не будет творцом тот, кто, убоясь борьбы, стремится к покою…

– Прощай же, вольная и гордая стихия, – тихо сказал Глинка.

Сказал и смутился: как бы не заметил кто-нибудь его романтического порыва… Впрочем, стоял молодой музыкант вовсе не в романтической позе, а на почтительном расстоянии от бездны. Мокрый туман, в котором он успел ранее искупаться, оказался союзником лихорадки. Она дала о себе знать жестоким припадком на обратном пути.

Дорога вилась среди суровых скал, открывая взорам то мрачную пропасть, то овраг, щедро усыпанный цветами, а с боков уже надвигались новые утесы. Между угрюмых лесов вдруг открывалось светлое озеро, потом дорога крутилась над пропастью и снова уходила в бесконечный лес. Линейка, на которой ехал Дельвиг с дамами, укатила далеко вперед. Глинка лежал в тележке, рядом сидел Орест Сомов. Журналист был на этот раз неразговорчив. Музыкант, спасаясь от озноба, кутался в пальто. Ничто не нарушало величественного безмолвия суровой природы.

Не спеша катилась по дороге тележка, тихо напевал песню ямщик-финн. Никто не мешал ему, никто не перебивал. Много песен перепел он до ночлега. На станции ямщик завел лошадей в конюшню, задал им корму и хотел было расположиться на вольном воздухе, но в помещении для проезжающих скрипнула дверь. На крыльце появился зябкий седок, кутавшийся всю дорогу в пальто, и пошел к конюшне. Удивленный ямщик поднял голову. Молодой человек шел прямо к нему.

Через час Анна Петровна Керн, привлеченная пением, застала у конюшни странную картину. Ямщик пел, Глинка проворно переводил песню на ноты. Оба трудились с необыкновенным воодушевлением. Глинка заметил наконец Анну Петровну и обернулся к ней со смущенной улыбкой.

– Удивительная песня! Вы слышали?

– Я слышала несколько полудиких и меланхолических тонов, только и всего, – ответила Керн.

– Неужто не слышите вы, как отразилась в этих тонах душа финна? Только побывав здесь, можно оценить всю полноту этих звуков.

Глинка потащил ямщика в комнату и заставил его петь еще раз.

Степенный Симон Яковлевич впервые в жизни встретил седока, который, должно быть, кое-что смыслил в песнях его родины. Сам-то Симон Яковлевич всегда знал, что нет песен лучше тех, которые рождаются под шум лесов или на берегу светлого озера. Он всегда знал, что дружат эти песни только с честными людьми, а хмурые с виду люди нараспашку раскрывают им свое сердце.

Симон Яковлевич пел с увлечением. Но дамы и господа, расставаясь с ямщиком, хвалили его не за песни, а за то, что он усердно исполнял обязанности возницы, переводчика, гида, и щедро его наградили. Только молодой человек, который переводил песни на бумагу, горячо жал ему руку и что-то долго говорил. Но что именно говорил молодой человек, Симон Яковлевич плохо понял. Так и отправился ямщик восвояси, а песня умчалась с проезжим в Петербург.

Но и по приезде в столицу Глинка не расстался со своей добычей. Песня превратилась в фортепианную пьесу. На вечерах у Дельвига Глинка охотно исполнял «Грузинскую песню», а на смену ей являлась гостья из Финляндии. В альбоме русского артиста заполнилась еще одна страница, хотя никто не мог сказать, какую роль призван сыграть этот дорожный листок.

– На что вам эта песня? – спрашивал у музыканта Дельвиг. – Куда вы ее предназначаете?

– Никакого определенного применения ей не вижу, – отвечал Глинка, – но если когда-нибудь захочу явить в музыке финна, тогда нигде не найду более характерного, чем в этой песне.

К русской столице медленно приближалось пышное посольство. Персидский принц Хозрев-Мирза должен был принести официальные извинения императору России за убийство русского посла.

Царь назначил аудиенцию Хозреву-Мирзе. Словно сошедший с оперной сцены, двигался к Зимнему дворцу царственный посол в сопровождении придворных. Перед экипажами шли скороходы и камер-лакеи, за экипажами – военные эскорты.

Николай милостиво беседовал со знатным гостем. После аудиенции в честь посольства были устроены увеселения и празднества. В воздух взлетали фейерверки, на домах сияли огни иллюминаций. Персидский принц охотно участвовал во всех церемониях и, сколько позволяли правила восточного этикета, загадочно улыбался. Посвященный в тайну убийства Грибоедова, Хозрев-Мирза имел все основания удивляться тому, как равнодушно русское правительство к убийству собственного посла. В Зимнем дворце спешили опустить занавес над трагедией, чтобы укрыть вдохновителей убийства.

Камер-юнкер Штерич по придворной должности был командирован нести дежурство при особе Хозрева-Мирзы. Но преданный музыке Штерич не обнаружил ничего для себя интересного в молчаливом и замкнутом персидском принце. Другое дело – третьестепенные секретари и переводчики, во множестве находившиеся в посольской свите. Как они пели!

Восторженный Штерич не мог наслаждаться в одиночестве. Почтенная мать камер-юнкера могла думать, что ей угодно. В назначенный день на квартире у Штерича появились персы-певцы и стали собираться друзья хозяина.

Восточные гости охотно пели, им аплодировали и снова просили петь. Становилось все шумнее. Высокий, стройный перс оказался знатоком народной песни. Среди петых им песен были и те напевы, которые легче птицы перелетают через рубежи, которые без слов понятны человеческим сердцам.

Иранец низко кланялся в ответ на восторги слушателей и усердно отказывался от угощения, которое было так обильно по русскому обычаю.

А потом к роялю подошел один из приятелей хозяина. Прошла короткая минута, и на лицах персов проступило сначала недоумение, потом восхищение. Перед ними снова ожили только что петые мелодии. Их нельзя было не узнать, и в то же время они жили какой-то новой жизнью. Импровизация продолжалась довольно долго, но еще дольше должен был объяснять гостям Штерич, что за роялем сидит русский музыкант, по фамилии Глинка, никогда не бывавший в Персии. В этом должен был не раз поклясться восторженный Штерич.