Мальчик быстро оделся и вышел в поле. Он шел все дальше и дальше, глубоко дыша, наслаждаясь этим чистым, целительным воздухом, напоенным дыханием жизни и созидания. Вода и ил в ручьях и каналах тоже несли жизнь.

Мухсин почувствовал прилив сил и энергии, ощутил восторженную радость от полноты жизни. В сердце его оживала любовь, как оживает здоровое, сильное растение под теплыми лучами благословенного солнца. Да и как может быть иначе, когда все вокруг так полно силы, здоровья, красоты?

Как прекрасна жизнь!

До Мухсина донеслись мелодичные звуки песни. Он оглянулся и увидел, что неподалеку от него феллахи серпами жнут хлеб. Лежат ряды сжатых колосьев, жнецы поют, один запевает, остальные подтягивают. Солнце поднялось над горизонтом, но заря все еще алела на небе.

Что это за напев, что за песня? Может быть, они поют гимн утру, приветствуя рождение солнца, как пели их предки в храмах? Или воздают хвалу урожаю, божеству сегодняшнего дня, которому весь год приносят жертвы тяжким трудом, голодом, лишениями? Да, они молятся богу урожая, молятся громко и горячо, чтобы он пожалел их, послал им изобилие и наполнил их дом своими благами.

Мухсин подошел к феллахам, которые продолжали работать и петь, не обращая на него внимания. Он смотрел на этих людей и удивлялся. Они казались ему единым существом, на всех лицах было одинаковое выражение: блаженны труд и надежда.

Мухсин видел, что каждый сам собирал сжатые им колосья, складывая их в ряды. Заботливо и любовно глядели они на собранный урожай, как бы говоря: что означают труд и усталость ради тебя, о урожай!

День прошел, и Мухсин вернулся домой. То, что он видел в поле, оставило в его душе глубокий след, который он чувствовал, но не осознавал. И он стал думать о своем далеком «божестве». Вдруг он вздрогнул. «А смогу ли я чем-нибудь пожертвовать ради Саннии? — подумал он. — Смогу ли подвергнуть себя лишениям и страданиям? Или во мне течет не та кровь, что у феллахов?»

Наступил вечер. Заквакали лягушки, птицы и звери уснули, взошла луна. Стало душно, и сон бежал от глаз Мухсина. Прелесть ночи очаровала его. Некоторое время он смотрел на луну, думая: «Видит ли ее сейчас Санния?» — потом вышел из дому, надеясь успокоить взволнованное сердце. И вдруг он снова увидел феллахов. Собравшись в кружок, они сидели на земле, озаренные луной, а перед ними стоял… чайник.

Чай — второе божество феллаха. Бедуины научили их его заваривать и пить, и феллахи полюбили этот напиток, а сами бедуины его забросили. Они во всем непостоянны: в работе, в любви, в привязанности к дому. Но феллахи отвели чаю почетное место в своем сердце и уже не могут от него отказаться. Они пьют его сообща, как сообща молятся, окончив тяжелую дневную работу. Для чайника обычно делают подставку в виде маленькой деревянной табуретки, и феллахи окружают его, словно статую бога на пьедестале.

Но такое пристрастие иногда обрекает этих бедняков на непосильные расходы. Сколько феллахов разорилось из-за дорогостоящих способов приготовления этого напитка, приглашая к себе друзей на чаепитие.

Мухсин подошел к феллахам. Увидев его, староста поднялся и пригласил присоединиться к ним. Мухсин вежливо согласился и сел возле шейха Хасана, который освободил ему место рядом с собой. Мальчик был очень доволен. Сначала феллахи стеснялись, но он ласково ободрил их, прося продолжать беседу, и они снова разговорились. Допив свою чашку, каждый сам наливал себе снова из чайника. Шейх Хасан заметил, что Мухсин мало пьет, и хотел налить ему еще, но мальчик с улыбкой наклонил свою чашку: оказалось, он отпил совсем немного. Какой-то феллах наивно сказал:

— Беку не нравится чай феллахов?

Мухсин ответил, что он просто не привык пить чай, приготовленный таким способом.

— Зачем вы его так завариваете? Он черный, как чернила, и горький, как колоквинт[54].

— Что ты, бек, сегодня он совсем жидкий, точно вода из водокачки, — отозвался другой феллах.

Мухсин расхохотался, и все обрадовались, что им удалось рассмешить маленького бека. Потом заговорили о том, что приготовление напитка таким способом требует много чая и сахара. Но феллахи не останавливаются ради него даже перед значительными расходами и готовы вдвое больше трудиться, чтобы иметь деньги на его покупку. У некоторых пристрастие к чаю так велико, что они лишились из-за него всего своего состояния.

Один из феллахов сказал, обращаясь к Мухсину и указывая на продолговатый носик чайника:

— Поверь, ради Аллаха! Двадцать верблюдиц и два теленка утекли через этот маленький кран!

Тревога снова охватила Мухсина Прошло несколько дней, а обещанного письма все еще не было. Мальчик так тосковал, что потерял интерес ко всему и ни на что не хотел смотреть. Ему было тяжело в Даманхуре, он рвался в Каир. Ему казалось, что разлука с Саннией продолжается не несколько дней, а годы. Он удивлялся, что до сих пор не уехал. Как мог он так долго пробыть вдали от нее? Как прожить оставшиеся дни?

Мухсин пошел к матери, чтобы попросить ее разрешить ему уехать, и увидел, что в доме страшная суета. Он услышал звон посуды, голоса и шум в столовой и, спросив, в чем дело, узнал, что Хамид-бек дает банкет в честь английского инспектора ирригации и известного французского археолога, которые почтили их округ своим визитом. Мальчик стал искать отца, но тот уже уехал за гостями в Даманхур. Мать Мухсина руководила приготовлениями. Увидев сына, она улыбнулась и сказала, указывая на жареного барашка, которого повар украшал розами, геранью и маргаритками:

— Посмотри, Мухсин. Завтра все будут говорить, что наш банкет лучше банкета у мудира[55].

Вошел управляющий. На нем был его лучший кафтан, в руках он держал корзину с голубями и курами. Хозяйка взглянула на нее и сердито спросила:

— Это все, что ты достал в деревне?

— Феллахи бедные люди, госпожа, — почтительно и робко ответил управляющий. — Ведь они нищие.

— Бедные, нищие! — сурово воскликнула хозяйка. — Поработал бы плеткой и принес бы вдвое больше. Видно, ты плохой управляющий.

Феллах помолчал, потом поднял голову и, желая умилостивить госпожу, с улыбкой сказал, указывая на жирного барашка:

— Добра и так много, ситти! Мы, феллахи, говоря по совести, не пробуем мяса от ярмарки до ярмарки.

Хозяйка ничего не ответила. Мухсин подошел к ней и спросил:

— Мама, разве всей этой еды на двоих гостей недостаточно?

— Я хочу, чтобы наш банкет был лучше, чем банкет у мудира, — ответила хозяйка дома, Потом она обернулась к управляющему и, взглянув на его одежду, сурово приказала:

— Эй ты, феллах, ступай надень самое лучшее, что у тебя есть.

Управляющий смущенно опустил голову и не произнес ни слова. Его лицо вспыхнуло. Мухсин украдкой взглянул на него и почувствовал к нему сострадание.

Видя, что феллах не двигается с места, хозяйка снова со злобой накинулась на него:

— Аллах! Чудеса! Чего ты стоишь? Чего дожидаешься?

Опустив глаза, управляющий ответил со смущенной, растерянной улыбкой:

— Лучше этого у меня ничего нет, ситти.

Он снова помолчал, потом поднял глаза и простодушно промолвил, приподняв полу кафтана и показывая ее госпоже:

— А разве это нехорошо, ситти? Клянусь жизнью пророка, это домотканое.

Хозяйка не снизошла до того, чтобы взглянуть на его кафтан. Она повернулась к нему спиной и ушла присмотреть за приготовлениями. Мухсин последовал за матерью. Ему хотелось остаться с нею наедине и попросить лучше обращаться с феллахами. Ведь бедняги даже не понимают, чего она от них хочет.

Ровно в полдень залаял дворовый пес, оповещая, что едет кто-то чужой. У моста заклубилась пыль, поднятая колесами, и вскоре к дому подъехал экипаж, запряженный откормленными лошадьми. Из него вышли два европейца в шляпах и хозяин дома. Гости минуту постояли, смотря на раскинувшиеся, словно, море, зеленые поля. Управляющий и шейх Хасан почтительно стояли в стороне, ожидая приказаний. Англичанин, инспектор ирригации, выразил желание пройтись по полям, чтобы взглянуть на оросительные каналы, удостовериться, очищены ли они, и посмотреть, соответствуют ли размеры шлюзов ширине канала и количеству ила. Все отправились на поля. Управляющий и шейх поспешно бросились вперед, указывая дорогу. Хамид-бек раскрыл свой белый зонтик с золотой ручкой, поднял его над головой гостей и стал объяснять устройство оросительных и дренажных канав. Француз с довольной улыбкой смотрел на зеленые просторы.