Тридцать первые посиделки

Очнувшись, я увидел, что лежу на одной постели с Жозефом и не без труда припомнил, что со мной случилось, а всмотревшись хорошенько, я узнал, что нахожусь в спальне трактирщика и что рука у меня перевязана после кровопускания. Солнце весело светило сквозь желтые занавески, и кроме великой слабости, я не чувствовал в себе никакой боли. Я оборотился к Жозефу. У него на лице видны были знаки, но оно не было изуродовано.

— Помнишь ли, Тьенне, — сказал он, целуя меня, — как мы с тобой, бывало, возвращаясь из школы, дрались с вернёйскими мальчишками и потом ложились отдыхать где-нибудь в канаве? Как часто тогда ты отдувался за меня своими боками, и как тогда я не умел поблагодарить тебя по заслугам! Но и тогда и теперь, надеюсь, ты не думал, что у меня сердце так же сухо, как язык?

— Никогда не думал, товарищ, — отвечал я, так же целуя его, — и до смерти рад, что мог еще раз помочь тебе. Не принимай только всего на свой счет. У меня была другая мысль.

Я остановился, не желая, чтобы у меня от душевной слабости сорвалось с языка имя Теренции. В ту же минуту белая рука тихонько отдернула занавеску, и я увидел перед собою живой образ Теренции, которая наклонилась ко мне, между тем как Маритон, зайдя с другой стороны к постели, ласкала и расспрашивала сына.

Теренция, как я вам сказал, наклонилась ко мне, а я, в удивлении и как будто во сне, приподнялся, чтобы поблагодарить ее и сказать, что я вне всякой опасности, и вдруг, растерявшись, как дурак и краснея, как девчонка, получил от нее такой чудесный поцелуй, который я никогда забуду.

— Что ты делаешь, Теренция? — вскричал я, схватив ее за руки так, как будто хотел их проглотить. — Ты хочешь с ума меня свести!

— Я хочу поблагодарить тебя и любить до конца жизни, — отвечала Теренция, — за то, что ты сдержал свое слово. Благодаря тебя, батюшка мой и брат целы и невредимы. Я знаю все, что ты сделал и что испытал из любви к ним и ко мне, и не покину тебя ни на минутку до тех пор, пока ты будешь болен.

— Ах, Теренция, — сказал я, вздыхая, — я не заслуживаю такой милости. Дай только Бог, чтобы я никогда не выздоровел, потому что сам не знаю, что будет со мной потом…

— Потом, — сказал лесник, входя в комнату в сопровождении Гюриеля и Брюлеты. — Ну, дочка, что же мы сделаем с ним потом?

— Потом… — повторила Теренция, в первый раз покраснев во всю щеку.

— Ну, моя простосердечная, отвечай поскорей, — продолжал старик, — отвечай как прилично девушке, которая никогда не лгала.

— Потом, батюшка, — сказала Теренция, — я также его никогда не покину.

— Уходите отсюда! — вскричал я, как сумасшедший. — Опустите занавеску, я хочу одеться, встать и потом прыгать, петь и плясать. Я совсем здоров, у меня рай на душе…

Сказав это, я снова впал в изнеможение и как будто во сне видел, как Теренция поддерживала меня и старалась привести в чувство.

К вечеру мне стало лучше, а Жозеф встал уже с постели. И я бы мог сделать то же самое, но мне не позволили и заставили пролежать вечер в кровати. Друзья мои сидели в той же комнате и разговаривали между собой, а Теренция, усевшись у моего изголовья и склонившись во мне, кротко внимала речам, в которых я изливал счастье, наполнявшее мою душу.

Кармелит разговаривал с Бенуа, запивая беседу белым вином, которое они глотали в виде прохладительного напитка, Гюриель говорил с Брюлетой в уголке, а Жозеф с матерью и Бастьеном.

Гюриель говорил Брюлете:

— Помнишь ли, как я тебе сказал, показывая на сердечко, висевшее у меня на серьге: «Оно останется тут вечно, если только мне не оторвут уха». И что же? В подземелье мне рассекли ухо, но оно осталось на месте. Кольцо сломано, но вот оно, у меня, вместе с сердечком, несколько помятым. Ухо заживет, кольцо мы отдадим спаять, и все придет в прежний порядок.

Маритон говорила старику Бастьену:

— Что-то теперь будет после этой схватки? Ведь они не оставят его в покое, если он станет здесь играть.

— Не опасайся, — отвечал старик, — все устроилось к лучшему. Они проучены порядком и ничего не посмеют сделать ни Жозефу, ни нам, потому что тут были посторонние свидетели. Они способны делать зло только исподтишка, а потом, когда сделают его, насильно или так, дружелюбно, заставляют новичка поклясться, что он никому этого не расскажет. Жозеф не давал клятвы и будет молчать только из великодушия, Тьенне также, а работники мои — по моему совету и приказанию. Но ведь они очень хорошо понимают, что теперь им стоит только тронуть нас волоском, так мы все заговорим — и тогда дело пойдет в суд.

Жозеф не говорил ни слова и вероятно мучился в душе, глядя на влюбленных, перед которыми он не мог выразить своей досады после того, как мы с Гюриелем оказали ему такую услугу.

Старик Бастьен, чувствовавший к нему слабость, как музыкант, старался поддержать в нем любовь к славе. Жозеф всячески старался принудить себя без зависти смотреть на чужое счастье, и мы должны были сознаться, что при всей гордости и холодности парень этот отличался необыкновенным умением побеждать себя.

Мы с Жозефом скрывались в доме его матери до тех пор, пока у вас не исчезли следы драки. Товарищи мои сохранили в тайне это дело, но пригрозили волынщикам через Леонарда, который поступил в этом случае весьма смело и благоразумно, объявив им, что донесет обо всем начальству, если они не захотят помириться со своими противниками.

Когда они все оправились (многим из них порядком досталось, и в том числе старику Карна), начались переговоры, и положено было предоставить Жозефу несколько приходов. Он требовал этого непременно, хотя вовсе не намерен был пользоваться своим участком.

Я прохворал дольше, чем полагал. Гюриель и Брюлета, мои наилюбезнейшие друзья, отложили свою свадьбу единственно только для того, чтобы венчаться в один день со мной. Через месяц мы были обвенчаны, причем Бенуа заодно объявил и вместе с нами отпраздновал и свою свадьбу. Добрый трактирщик до того был доволен тем, что Брюлета так прекрасно воспитала его наследника, что предложил ей значительный подарок. Брюлета отказалась и, бросившись к его жене на шею, сказала:

— Разве вы забыли, что эта добрая женщина была мне матерью в продолжение двенадцати лет? Могу ли я принять от вас деньги, когда до сих пор еще не могла поквитаться с ней?

— Нет, душенька, — сказала Маритон, — воспитывая тебя, я не видала ничего, кроме чести и удовольствия, тогда как мой Шарло причинял тебе одни заботы и хлопоты.

— Только это одно, — отвечала Брюлета, — и уравновешивает маленько наши счеты. Мне хотелось составить счастие вашего Жозе, в благодарность за вашу доброту ко мне, но я не могла управиться со своим бедным сердцем, и в вознаграждение за то горе, которое причинила Жозефу, должна была сама погоревать и помучиться из любви к вашему другому сыну.

— Вот так девушка!.. — вскричал Бенуа, утирая свои большущие круглые глаза, из которых мудрено было вышибить слезу. — Да, нечего сказать, удивительная девушка!..

И он не мог больше ничего сказать.

Чтоб отомстить Брюлете за то, что она отказалась от подарка, Бенуа отпраздновал за свой счет ее свадьбу, да и мою также. Он не скупился на угощение, пригласил гостей человек, я думаю, двести и потратил кучу денег, но нимало не сожалел об этой издержке.

Жозеф крепился до самой свадьбы. Поутру, в день свадьбы, он был бледен как смерть и как будто изнемогал от размышлений. Когда стали выходить из церкви, он взял волынку у моего тестя и заиграл свадебный марш, сочиненный им в ту ночь нарочно для нас. Музыка была такая чудеснейшая и произвела во всех такое восхищение, что печаль его тотчас же рассеялась. Он проиграл нам все свои лучшие танцы и в продолжение всего праздника упивался любимейшим своим наслаждением.

Потом он проводил нас в Шассен, где, приведя в порядок наши дела, старик Бастьен сказал нам:

— Теперь, детки, вы счастливы и богаты для людей вашего состояния. Передаю вам подряды и предоставляю кончить рубку Шассенского леса; это дело выгодное. Сверх того все, что у меня есть, принадлежит вам. Вы пробудете здесь почти до самого конца года и в это время можете пообдумать и порешить насчет будущих планов. Вы из разных краев, и привычки и вкусы у вас различные. Постарайтесь выбрать и привыкнуть к такой жизни, которая могла б доставить вашим женам счастие во всех отношениях и заставить их ежечасно благословлять союз столь прекрасно начатый. Я возвращусь к вам через год. Надеюсь, что вы припасете двух прекраснейших малюток на утешение дедушке. Тогда вы скажете мне, на что решились. Не торопитесь, подумайте хорошенько: то, что кажется нам прекрасным сегодня, завтра может показаться нам еще лучше или никуда не годным.

— Да куда же вы это уходите, батюшка? — спросила Теренция, обнимая его со страхом.

— Я пойду вместе с Жозефом побродить маленько и поиграть по дорогам, — отвечал старик. — Для меня это необходимо: вот уж тридцать лет, как я отказываю себе в этом.

Ни слезы, ни мольбы не могли удержать старика. Мы проводили его до половины дороги в Сент-Север. И когда мы обнялась с ним и грустно прощались, Жозеф сказал нам:

— Не грустите. Я знаю, он для меня отказывается от счастия, которое ждет его с вами: ведь он любит меня, как родной отец и знает, что из всех его детей я более всех заслуживаю сострадания. Но не бойтесь: я отнимаю его у вас ненадолго и уверен, что вы увидитесь с ним скорее, чем он сам думает.

Потом, став на колени перед моей женой и Брюлетой, Жозеф продолжал:

— Сестрицы мои дорогие, я обидел вас и был за то в душе больно наказан. Простите же мне это оскорбление, чтобы я мог простить его сам себе и уйти отсюда спокойнее.

Обе они обняли его и нежно поцеловали. Тогда Жозеф обратился к ним с таким сердечным увлечением, которое нас поразило. Он излил перед нами свою душу в таких кротких и нежных речах, каких мы от него никогда не слыхали. Он просил нас также простить его и сохранить о нем воспоминание.