Я перечел первую страницу этого письма и понял, что для человека, которому не на что жаловаться, я слишком много хнычу! Простите меня, Эстер. Вам хватает своих горестей, а я, как паршивый пес, лезу с моими.

Телме я послал три заказных письма, но она не ответила. Я знаю, ни одна из вас не свернет с пути, чтобы навестить другую, но, если вы услышите что-нибудь о ней от Ральфа, Билли Уинслоу или Джо Хепберна, пожалуйста, дайте мне знать.

Мне надо бы сказать вам о многом, но я почему-то не могу этого сделать. Впрочем, мне хочется, чтобы вы знали одно: я беру на себя полную ответственность за то, что случилось. Виноват один я. Мне следовало быть более осмотрительным, подозрительным и Бог знает каким там еще. Не могу вдаваться в подробности, они носят слишком личный характер, но повторяю: виноват был я один. Если бы не моя слабость и мое тщеславие, Рон сегодня был бы жив. Прошлой ночью мне приснилось, что я убийца, должно быть, в душе я и чувствую себя таковым.

В следующий раз постараюсь написать что-нибудь повеселей. Берегите себя, Эстер.

Любящий вас Гарри".

Вот уже второй раз за неделю Эстер наткнулась на слово "убийство".

Она перечитала вторую страницу письма и подумала: как простодушен Гарри, если думает, что виновником трагедии мог быть один человек! В ней участвовало много действующих лиц, не только главные персонажи, но и статисты, и машинист сцены, и рабочие сцены, дожидавшиеся за кулисами.

С той же почтой пришло письмо с печатным заголовком на листе почтовой бумаги, содержавшем шесть имен и адрес адвокатской фирмы, однако послание оказалось совершенно неофициальным:

"Дорогая Эстер! Я хотел бы заглянуть к Вам рано утром в пятницу. Никаких бумаг подписывать не надо, но необходимо кое-что обсудить.

Искренне Ваш Чарльз"

Чарльз Бирмингем, высокий, сурового вида мужчина, которому не так давно перевалило за шестьдесят, говорил с сильным британским акцентом, приобретенным в Оксфорде и сохранившимся в неприкосновенности в течение сорока лет. Одевался он настолько строго, что всегда казалось, будто он идет на свадьбу или на похороны, а его холодные рыбьи глаза говорили о том, что ему безразлично, которая из этих церемоний ему предстоит.

Эстер не любила его, а он считал ее глупой, так что о духовном общении не могло быть и речи.

Он изложил цель посещения без околичностей:

– Миссис Брим наняла адвоката.

– Понятно. Я как раз вчера получила письмо от Гарри, в котором он сообщал, что они разъехались.

– Боюсь, вы не улавливаете сути, – сказал адвокат таким тоном, точно хотел добавить: "как и все женщины". – Речь идет не об их разводе. Оно касается будущего ребенка миссис Брим. Если бы Рон не был таким идиотом и не написал это письмо, а вы не поспешили бы отдать его в руки полиции, у нас был бы прекрасный шанс выиграть дело.

– Выиграть дело? Вы намерены затеять тяжбу?

– Я сделаю все возможное. Как ваш поверенный я обязан защищать ваши денежные интересы.

– А мое слово что-нибудь значит?

– Естественно, но обычно клиенты следуют совету своего адвоката.

– Да? – Эстер улыбнулась ледяной улыбкой. – Но я не всегда придерживаюсь обычаев.

– Я в этом не сомневаюсь. Однако надеюсь, что в этом деле ваше отрицательное отношение ко мне лично не помешает вам принять разумное решение.

– Мне не улыбается перспектива предстать перед судом, вовсе нет.

– Если против вас возбудят дело, придется явиться.

– Что ж, сделайте так, чтобы мне не пришлось этого делать. Почему не придти к полюбовному соглашению, как цивилизованным людям?

Поднятые брови Бирмингема ясно выразили его невысокое мнение о таком предложении.

– Но, дорогая Эстер...

– Я не хочу ни скандалов, ни шумихи.

– Скандал уже состоялся.

– Я знаю. – Эстер вспомнила странный тихий голос в телефонной трубке, свой панический ужас, из-за которого не могла ни ответить, ни повесить трубку. – С этим надо покончить. Я боюсь выходить из дома, боюсь посылать мальчиков в школу. У меня такое чувство, что за нами следят.

– Кто?

– Не знаю.

– Так что же вы предлагаете?

– Дать Телме денег, с тем чтобы она уехала из города. Когда ее здесь не будет, слухи утихнут, люди забудут о скандале, и я снова начну жить.

– Сколько?

– Пятьдесят тысяч долларов. Для меня ее исчезновение стоит того.

– А если она откажется?

– Не вижу для этого причин. Здесь ее не ждет ничего, кроме стыда, унижения и насмешек.

– Может, она этого и хочет – самоистязания и самоуничижения.

– Для этого Телма недостаточно чувствительна.

– Дорогая Эстер, в моей профессии одной из первых познаешь истину, что по внешности нельзя судить о том, кто чувствительный, а кто нет, и довольно долгое время не можешь наверняка определить, какое решение наиболее разумно. Насколько мне известно, миссис Брим – не заурядная femme fatale, за которой тянется шлейф любовных связей с женатыми мужчинами. Это добропорядочная женщина, впавшая в грех, которому обычно не поддаются добропорядочные женщины. А уж если такое случается, они страдают. Миссис Брим страдает, страдает вдвойне из-за трагических последствий своей измены. И мне кажется, что, пребывая в таком расположении духа, она едва ли согласится на ваше предложение купить ее отсутствие.

– Почему?

– Она может посчитать это вознаграждение за поступок, который сама осуждает.

– Вы увлекаетесь психологией.

Бирмингем позволил себе слегка улыбнуться, улыбка получилась натянутой.

– Вовсе нет. Я пользуюсь ею в своей практике.

– Все же насчет Телмы вы, по моему, заблуждаетесь.

– Вполне возможно. Я лишь один раз говорил с ней, вчера в присутствии ее адвоката. Она говорила очень мало, казалась равнодушной, отстраненной. В конце концов она пожаловалась на недомогание, – желудочные колики, тошнота и так далее. Это было, разумеется, чисто психосоматическое явление.

– Вы когда-нибудь переносили беременность, мистер Бирмингем? – холодно спросила Эстер.

– Нет, к счастью. Когда я уходил, миссис Брим пыталась дозвониться до врача, а ее адвокат прыгал вокруг нее, как беспокойный аист. Я не одобряю подобный ажиотаж. Кстати, ее адвокат деликатно намекнул на небольшую ежемесячную стипендию на тот период, пока не родится ребенок. Разумеется, это невозможно.

– Почему?

– Любая выплата – в том числе та, о которой мы говорим, – молчаливое признание того, что отцом ребенка был ваш муж. В этом случае, когда ребенок родится, у нас не будет оснований оспаривать иск. Миссис Брим, вернее, ее адвокат, который, вероятно, получит двадцать пять процентов от суммы выплаты, предъявит весьма жесткие требования. – Тут Бирмингем бодро добавил: – Конечно, остается еще вероятность того, что миссис Брим не доносит плод или же ребенок родится мертвым, тогда всякая ответственность с нас снимается.

– Какое бесчеловечное соображение! – Эстер побелела от злости, и, когда она закуривала сигарету, руки ее дрожали.

– Я не это имел в виду. У вас прискорбное стремление к повышенной эмоциональности в любом вопросе. Разумеется, это чисто женское свойство, но оно затрудняет претворение в жизнь моей концепции.

– А в чем ваша концепция? Искажать факты?

– Дорогая Эстер...

– Вы знаете правду, я тоже. Так давайте смотреть ей в глаза.

– Это ваше желание смотреть правде в глаза, – напрямик сказал Бирмингем, – будет стоить вам кучу денег.

– Хорошо. У меня ведь есть эта самая куча денег, не так ли?

– Да, у вас значительное состояние. Но если у вас две руки, это не основание для того, чтобы лишиться одной из них.

– Неудачная аналогия. Послушайте, мистер Бирмингем, я скажу прямо. У меня нет претензий к Телме. Я не люблю ее, никогда не любила, но я признаю определенные обязательства по отношению к ней, потому что я... – Она остановилась и чуточку покраснела. – ...потому что я понимаю, в каком она положении. Такое могло случиться... и случалось... с другими... с другими женщинами. Я не собираюсь оспаривать ее имущественные претензии. Совесть не позволяет.