Так, забавляясь, Инквизитор дошел до своего дома. Только сейчас он подумал, сколько отчаяния скопилась в крошечной отцовской квартирке на чердаке. Может быть именно поэтому так прекрасно сверкает цветной витраж в единственном окне? И если так, то пора бы сделать уборку, пора бы отправить всю эту боль гулять по городским улицам вместе с пронзительным зимним ветром. Но Инквизитор не успел привести в исполнение свой замысел. Его окликнули. Назвали прежним именем, и это, как всегда, его раздражило. Он обернулся. Мальчишка-посыльный стоял у дверей, боязливо вытягивая руку с письмом. Едва Инквизитор взял конверт, как пацан тут же отскочил в сторону. В конверте лежало краткое ничего не объясняющее приглашение: в этот вечер участников «Мартинарий-шоу» ждали в одном роскошном загородном особняке.

— За вами пришлют автобус, чтобы господам артистам было удобно, — сказал посыльный, кланяясь.

«Маго, глупышка, твои таланты еще пригодятся, не говоря о моих…» — усмехнулся про себя Инквизитор.

Он чувствовал себя почти счастливым, если, конечно, можно быть счастливым, купаясь в потоке энергопатии.

— Ева, где ты? — Орас отворил дверь в гостиную, но там никого не было.

Он приподнял портьеры, полагая, что за пышными складками можно спрятаться. Но в портьерах обнаружилась только пыль. Еще попался грузовичок Олежки, и Орас отшвырнул его ногой. Андрей прошел в спальню. Но и здесь никого — аккуратно заправленная широченная кровать, пушистый ковер на полу. Может, она прячется под кроватью? Он попытался нагнуться, но его замутило, и он лишь пнул полированную спинку.

— Ева, вылезай, хватит там сидеть, черт возьми!

Никакого ответа. Никакого намека на шевеление. Неужели она в самом деле не вернулась? И сегодня опять? Орас плюхнулся на кровать. Матрац упруго спружинил. Под ребрами противно ухнуло, и вновь накатила тошнота. Господи, да что ж это такое?! Неужели эта дура не понимает, что должна вернуться? Сегодня непременно. Или она надеется, что он, Андрей Орас, приползет на коленях и будет умолять о прощении? Вот сука… Она должна прийти или… Он не додумал, что же будет в этом случае — за неопределенным «или» проглянула черная пустота.

— Ева! — крикнул он. — Ева, дрянь такая, почему тебя нет?

Вместо Евы появился Олежка, подошел, ухватился влажной мягкой ладошкой за пальцы и потянул за собою.

— Что тебе, барбосик? — Орас погладил ежик светлых волос на затылке. — Куда ты меня тащишь?

— Па… — Олежка с трудом выдавил единственное, подвластное ему слово и вновь потянул за руку.

— Нет, ты скажи, — раздражаясь, мотнул головою Орас. — Ты же можешь — только не хочешь! — Он выдернул из Олежкиных пальцев руку и вновь погрозил ему. — Я отлично знаю: ты упрямишься и не хочешь!

— Па… — жалобно и упрямо протянул Олежка и вновь попытался ухватить отца за руку.

Орас с силой выдернул ладонь. Тогда Олежек вцепился двумя руками в брючину.

— Па… — теперь в его голосе слышался гнев.

— Прекрати! — Орас вновь попытался его оттолкнуть. — Говори — я приказываю! Ты должен говорить как все нормальные дети!

Олежек отчаянно цеплялся за всё, что попадалось под руку — за рубашку, пиджак, галстук. Орас ударил его по рукам. Один раз, второй. От неожиданности Олежек застыл на месте, потом запрокинул голову и разразился отчаянным ревом.

— Пошел вон, идиот! — Орас схватил его за ворот футболки, дотащил до двери, швырнул за порог и захлопнул дверь.

Раздался новый взрыв рева. Бессвязные вопли сменились яростными ударами в дверь. Потом раздался гневный отчаянный крик, и послышались торопливые шаги. Орас провел ладонями по лицу. Самое странное в происшедшем было то, что он не испытывал ни капли жалости к несчастному крошечному существу, а лишь неприязнь и раздражение при мысли, что мальчик, видимо, так навсегда и останется калекой. Сын Андрея Ораса — урод. Можно с этим смириться или нет? Он не знал. Не знал, что означает слово «смирение».

— Маленький паршивец, — пробормотал Андрей вслух, будто хотел утвердить правоту своих чувств.

Потом вытащил из кармана бумажник, выгреб всё, что в нем было и, держась рукой за стену, направился на кухню.

Клара колдовала над плитой. Лицо у нее как обычно было мрачное, губы поджаты. При виде хозяина она даже не повернув головы. Буркнула:

— Опять нажрался.

— Нет, дорогая моя Клара, нажраться надо всего один раз. А блевать будешь всю жизнь, — он швырнул комок кредиток на стол. — Помнится, твой брат пытался мне в прошлом году сбыть какой-то курятник. Он еще не расстался со своей фермой?

— Кому нужна его хибара? — Клара покосилась на кредитки.

— Тогда вот что: бери деньги, бери Олежку, и уезжайте к нему. Завтра с утра. Денег тут хватит. Я потом еще пришлю. Наличными — чтобы никто не знал, где он. Соседям скажешь, что это твой внучатый племянник, сирота. Олег Иванов. Замечательно звучит, правда? И не забудь пузырек с лекарством.

Клара выпрямилась и с изумлением посмотрела на Ораса.

— А как же вы?

— Никак. Езжай с утра. Пока не позову — назад ни-ни…

Орас сбросил на стул пиджак. Задрал рубаху.

— Посмотри, на спине ничего нет?

— Ничего. А что должно быть?

— Мне как будто копьем меж лопаток звезданули. Спина немеет — вздохнуть не могу.

— Может, сердце? — предположила Клара.

— Хорошо бы.

— Я кофе сварила. Но лучше примите валидол.

— Нет, давай кофе.

Орас нес чашку, и ему казалось, что черная жидкость подозрительно отливает лилово-красным. Он уселся в гостиной посреди крикливой мебели, купленной Катериной, по-прежнему неотрывно глядя на черную поверхность. Ему казалось, что глаза его обратились внутрь, и он рассматривает то, что плещется в нем — такая же черная, обжигающая горечь. Когда кофе полностью остыл, Орас вылил содержимое чашки на любимый светлый ковер Катерины и растер пятно ногой. Какая жалость, что Катерина не видит, как непоправимо испорчен ее любимый коврик. Как бы она визжала при этом!

Звонок Сергея вывел его из оцепенения.

— Андрей! — Голос Семилетова сипел от волнения. — Только что… всё к черту! Всё, понимаешь, всё… — Орас с трудом мог разбирать сами слова, искать в них смысл было бесполезно.

— Скажи ясно, что случилось?

— Сейчас… постараюсь… В лаборатории взрыв. До сих пор горит. Пожарные не могут погасить. Двое обгорели, их увезли в больницу. Три месяца работы к черту… Лаборатория — к черту! Андрей Данатович, что же делать?! Ты можешь сказать, что делать?

— Могу. Позвони в страховую компанию и оформи документы. Потом пойди и напейся. Это всё, что я могу тебе посоветовать в данную минуту.

Семилетов молчал. Видимо, он уже хотел повесить трубку. Но потом передумал.

— Андрей, мне кажется, ты знал…

— Ничего я не знал. Но предполагал, что наша затея именно так и закончится.

— Что происходит?

— Лига расширяет свою власть. Раньше отдельные люди становились мартинариями, теперь же получился город-мартинарий. Это случалось и раньше, и не только с городами, но и с целыми странами. Но для нас такие доводы малоутешительны.

— Город-мартинарий? — переспросил Семилетов.

— Да, это что-то вроде затмения. Когда ясный день, светит солнце, но ты-то всё равно пребываешь в темноте.

Старухи дрались в приемной. В ход шли ломаные складные зонтики и изношенные до дыр сумки с залатанными ручками. Одна из старух, высохшая и костлявая, с пегим перекошенным лицом, вцепилась в седые космы другой — низенькой и безобразно толстой. Еще два экземпляра, иссохшие как прошлогодние стручки, жались по углам.

— У меня сорок лет стажа! — кричала костлявая мымра.