грех воспринимается как судьба, то с появлением рефлексивности мора-

ли происходит следующее: как только некто (а именно, мудрец) сообща-

ет, при каких условиях следует уважать/не уважать, –моральный код

становится тотальным, индивид рефлексирует свое поведение, что, с од-

ной стороны, дисциплинирует моральные требования, а с другой – делает

неизбежными моральные конфликты. Асимметризация социального уров-

ня системы ведет к размежеванию моральных требований для различных

слоев общества. Наконец, начиная с эпохи Средневековья мораль благо-

даря введению исповеди оказывается под контролем сознания. Она начи-

нает оценивать «внутреннюю» сторону поведения. Это предполагает, что

каждый знает правила и, контролируя себя, делает выбор: уважать или

нарушать правила морали. Луман рассуждает: «Совместное давление

теологии и морали стимулирует требовать от себя раскаяния (contritio) и

способствует развитию в обществе священнической машинерии мораль-

ного консультирования».343

Луман очерчивает этапы социальной эволюции морали в европей-

ской культуре. В Новое время параллельно с развитием символически ге-

нерализируемых медиа, происходит спецификация приписывания мо-

342 Там же. С. 397.

343 Там же. С. 247.

194

ральных действий, выступающая условием их моральной квалификации.

К морали предъявляется требование особого внутреннего настроя (сен-

тиментализм), и по мере субъективизации мораль отъединяется от соци-

ального статуса. В 17-18-м веках происходит теоретическая и психологи-

ческая проблематизация морали. С распространением книгопечатания

распадается единство морали и религии. Религия уже не рассматривается

как полноценная концепция мироздания, а лишь как коммуникация осо-

бого вида, наделенная особыми функциями.

В современном обществе морализирование распространено так же, как и раньше. Но мораль, считает Луман, уже не способствует обще-

ственной интеграции, как и религия. Используемый код «добро/зло» ста-

новится все более пустым. Ибо в современном обществе отсутствует кон-

сенсус относительно критериев, по которым приписываются ценности

добра и зла. Конкретные программы и правила, которые определяли бы, какое поведение можно оценивать позитивно, а какое негативно, больше

не предписываются ни религией, ни моралью. В поликонтекстуальном

мире им уже нельзя следовать единогласно. Но на смену морали не при-

ходит аморальность. Просто возникает все больше моральных оснований

отвергать формы, которые обоснованны столь же морально.

Этой социальной неадекватности морали на семантическом уровне

соответствует индивидуализация морали, ее переориентация на внутрен-

нее убеждение (в противоположность внешнему принуждению), т.е. на

самомотивацию. Индивидуальная этика отчуждена сегодня как от рели-

гии, так и от права. Если в современном обществе– в таких специальных

сферах деятельности, как экономика, политика, медицина, журналистика

– возникает стремление создавать специальные «этики», то обычно не

обсуждается вопрос о том, каковы социальные механизмы, которые поз-

волили бы им стать действенными. В дискуссии о социальной этике с

представителями Франкфуртской школы Луман выступает как радикаль-

ный критик этического подхода в социологии:

«Об этике говорят, чтобы поддержать иллюзию, будто для сложных

случаев существуют разумно обосновыванные и практичные правила ре-

шения. В действительности эта этика имеет функцию утопии в точном па-

радоксальном смысле утопии Томаса Мора. Она обозначает топос, кото-

рый нельзя найти, место, которого не существует. Под именем этики об-

195

щество создает себе возможность ввести негацию системы в саму систему

и возвышенно говорить об этом».344

В условиях кризиса религиозного сознания и господства массмедиа

мораль становится «только» моралью: она теряет свой космологический и

магический фундамент, возможность апеллировать к силам и духам зла, к

осуждению нечистого, отвратительного. Чтобы следовать морали или

нарушать ее, подыскиваются обоснования рациональные, а для возмож-

ного осуждения илипоощрения морали остается лишь область мотивов

поведения. Начиная с 17-го века происходит деонтологизация морали, вместе с этим – делегитимизация традиционных моральных понятий –добродетели, греха и т.д. Но особенно чувствительно на общество дей-

ствует потеря религиозного обоснования, а с ним и стабильности морали.

С 18-го века мораль получает политически-подрывные и «эманси-

паторские» функции. К морали апеллируют, чтобы утвердить религиоз-

ную толерантность. Все это совершенно объяснимо в условиях, когда

доминируют специализированные коммуникационные медиа, которые не-

конгруэнтны друг другу и не поддаются моральному кодированию, по-

скольку не могут нарушать логику собственного функционального коди-

рования. Мораль оказывается иррелевантной по отношению к этим кодам.

Искусные политики, собственники, исследователи не должны наделяться

моральным предметом только в силу своего профессионализма, а с дру-

гой стороны, безвластных политков, бедных собственников, неудачных

любовников общество не должно подвергать моральной обструкции, счи-

таетЛуман.

Мораль не связана ни с особой областью применения, ни с деятель-

ностью специалистов, как в других сферах: она предполагает вовлечение

индивидов в общественную коммуникацию вообще. Этим обусловлен экс-

прессивный стиль морали, которая помимо добра и зла не имеет «третьей

ценности» и не остается нейтральной даже в тех случаях, когда речь

идет о действительно нейтральных для общества вещах.

Моральная коммуникация, формирующая общественные ожидания, безусловно, - ключевой элемент для возможности двойной контингентно-

сти. Но требуется учитывать особую ситуацию, которой харектиризуется

344 Там же. С. 405.

196

в современном обществе положение морали как медиума. Медиум, обра-

зующий пространство для «слабых соответствий», сохранял бы свою ста-

бильность и релевантность, если бы имелись формы «сильных соответ-

ствий». Вследствие индидвидуализации морали утрачивается простран-

ство для «сильных соответствий», для жестких моральных форм, строгих

и конкретных моральных критериев. Несмотря на распространение мо-

рального аргументирования на всех уровнях и во всех формах обще-

ственной коммуникации (особенно в отношении средств массовой комму-

никации, например, телевидения), релятивизация моральных норм ведет

к нестабильности и утрате влияния конкретных моральных форм.

«Различие медиального субстрата (слабых соответствий) и меди-

альной формы (сильных соответствий) полностью исчерпано, и это ведет

к одновременности консенсуса и дисссенса, стабильности и нестабильно-

сти, необходимости и контингентности в моральной коммуникации».345

Дискредитация моральных форм ведет к переформатированию ме-

диальных средств. Общественный консенсус сегодня достигается посред-

ством ссылки на «ценности», которые, тем не менее, не идентичны мора-

ли. Нет никого, кто был бы против мира, справедливости, честности и т.д.

Конкретизация условий уважения/неуважения осуществляется в рамках

ценностных конфликтов, которые посредством расхождения в обсуждении

ситуативных контекстов формируют набор «тем», «ценностей», относи-

тельно которых в обществе должен формироваться консенсус.

Место для моральных оценок открывается и там, где под угрозой

оказываются условия кодирования коммуникационных медиа, т.е. суще-

ствует вероятность нарушения правил «fair play» (допинг в спорте, под-