В итоге он, оформив день за свой счет и пораньше свалив из конторы, толково провел вечер с женой и дочкой, а потом замечательно добрался до Казани поездом, успев и вздремнуть, и побриться, и даже вымыться до пояса, пока не закрыли сортир. Милиции на вокзале, вопреки ожиданиям, было всего раза в два больше среднестатистической нормы, и она, похоже, больше охотилась не за московскими диверсантами, а за местными бомжами, которых было не меньше, чем правоохранителей. Миша быстро нашел нужный адрес на улице Нариманова – дом вполне туберкулезного вида оказался совсем рядом с вокзалом, – посидел на скамеечке во дворе, обменялся парой слов с подсевшим старичком, посмотрел старичку вслед и через пару минут вошел в первый подъезд. Стальная дверь 12-й квартиры открылась сразу. Грузный неопрятный мужик молча приволок из соседней комнаты два черных кофра, распахнул их перед Мишей и предложил выбирать. Кравченко повертел «Скорпиона» и «Анграм», но побоялся связываться с малознакомыми иномарками и выбрал Стечкина. Кобура нашлась тут же и оказалась совершенно незаметной под пиджаком, который Мише пошил год назад сам Сеня Левитин. Толстый сунул Мише толстый конверт и унес кофры в соседнюю комнату. В конверте была инструкция на полстранички, фотографии и кроки территории Казанского кремля, два паспорта на имена Дмитрия Чурылева и Алексея Сергеева, редакционное удостоверение на имя Чурылева, права на имя Сергеева (все с мишиной физиономией), и немного денег. Толстый вернулся с алюминиевым тазиком, поставил его на пол и посмотрел на Мишу. Миша не особенно торопясь завершил изучение пакета, рассовал документы и деньги по карманам, бросил остальные бумаги в тазик и сделал приглашающий жест. Хозяин квартиры, посапывая, присел рядом с тазиком, подпалил зажигалкой бумажную кипу со всех углов, немного подождал, проворно унес пылающую тару в туалет, да так там и застрял. Олимпиец, пробормотал понятливый Кравченко, погромче сказал «Пока» и ушел.

Мише мучительно хотелось, пока есть время, лично изучить Кремль. Но вместо этого пришлось час шляться по центральной пешеходной улице Баумана. Большинство кафе на ней работало почему-то только с 10.00, а McDonald`s Кравченко презрительно миновал. Так что перекусывать пришлось стоя рядом с лоточницей, по-студенчески – сосиской в булке и кофе из бумажного стаканчика. Руки Кравченко вымыл в фонтане, бившем из толстых бронзовых лягушек, и протер наодеколоненным платком, не пожалев по такому случаю подаренный женой Fahrenheit. Дисциплина превыше удобств.

Москва сразу и категорически велела не светиться до последнего, и не дергаться. Мишина задача сводилась к минимуму: морочить голову настоящим журналистам и после начала операции не допускать никого из них, да и вообще никого, к резиденции Магдеева. Кравченко так и делал, и первые пять минут все было хорошо: пока он отвлекал первого из подошедших шелкоперов, бетовцы мгновенно нейтрализовали и запихнули в будочку обоих милиционеров, а сами просочились на территорию дворца. Миша проводил их до вестибюля, который москвичи проскочили не задерживаясь. Кравченко секунду постоял у порога, пытаясь непривыкшими к полумраку глазами разобрать, что торчит из-под массивного стола с мониторами, на который обычно, судя по всему, наматывался второй слой охраны. Сначала мозги застопорило, потом Миша понял, что это просто локоть, обтянутый светлым рукавом. Со второго этажа, куда убежали бетовцы, не раздавалось ни звука.

Уже у ворот Кравченко вспомнил, что забыл вставить наушник, исправил упущение и немного успокоился. Шла нормальная работа, ребята сухо говорили: «Джеф, справа», «Вижу. Все», «Целы? Вперед. Третий этаж, потом по галерее», иногда барабанные перепонки не колебали, а тупо давили непонятные беззвучные толчки – узконаправленные микрофоны не брали звуков, приходивших более чем с двадцати сантиметров. Реплики стали отрывистыми, послышалось пыхтение, перебиваемое междометиями и невнятным бормотанием: «Куда, ссука… Н-на! Тихо-тихо-тихо, все… Сдохни». И через секунду: «Сука, Дрон горняк, все. В голову. С собой?» «Нет. Потом. Вперед, вперед.» Снова запыхтели, и кто-то громко сказал: «Бля, да где он?» «Назад», – скомандовал Женя, «Джеф», которого Миша уже различал по голосу, – «На втором этаже малый зал, туда, каждый по-своему». Тут Кравченко отвлекся на беседу с журналистами и на первого своего собеседника, шутника-блондинчика, направившегося к воротам. Но все прошло гладко. Звуковой фон тем временем стал совсем непонятным. «Джеф, сюда, здесь степняк», – сказал кто-то. Женя оглушающе рявкнул: «Форсируй, что как девочка!» Возмущенная акустика резко убрала уровень звука, и с полминуты Миша не слышал вообще ничего, кроме нежного эльфийского шепотка. Потом все вообще затихло. Кравченко полез было проверить разъемы уоки-токи, замаскированного под плейер, но тут раздался перекатывающийся грохот – наверное, по микрофону одного из волкодавов прошлись складки одежды. Мишу перекосило и он вскинул руку к голове, чтоб выдернуть наушник. В это время Витька Семенцов рявкнул – как нестриженым пальцем в мозг: «Чинк! Мешкан! Не тот дом!» Миша развернулся к воротам и увидел, как группа выскочила сразу из двух дверей дворца, и Витя с Женей, а с ними еще один бетовец, бросились к воротам – все с пистолетами в руках. Семенцов, едва заметив Кравченко, что-то заорал и ткнул «Береттой» куда-то вправо. Мишу опять оглушил наушник, а левое ухо на громовом фоне просто спасовало. Но и без того Кравченко понял все, ввалился в стопорящий дыхание ужас и, кажется, сел прямо на асфальт. Но, видимо, ему это только показалось, потому что в следующую секунду Миша обнаружил, что покрыл половину пятидесятиметрового расстояния до ворот нового дворца, расположенного неудобно – под тупым углом к старому, чуть вверх по холму и мордой в противоположную сторону. И еще Миша обнаружил, что навстречу ему от такой же ментовской будки выбегает парень в штатском, а Миша выдергивает Стечкина и стреляет прямо от груди.

У парня дернулся синий галстук, словно под ним лопнул маленький воздушный шарик. Хозяин галстука, запнувшись, косо повалился наземь, неловко мотнув рукой со стволом в сторону Кравченко. Миша заметил, что перед левым глазом что-то мелькнуло, однако решил не обращать внимания на пустяки, а лучше слегка подпрыгнуть, чтобы не споткнуться о дергающиеся ноги охранника. Но подпрыгнуть Миша не смог, потому что умер.

Москва.  20 июня

– Олежек, ты смотришь? – осторожно спросил Василий Ефимович.

     – Да, – сказал Придорогин. – Ты где?

     – Подъезжаю.

      Придорогин хотел еще что-то сказать и даже шевельнул губами, но промолчал и нажал кнопку отбоя. Обращиков зашел в кабинет через десять минут – Придорогин распорядился проводить его немедленно. Президент стоял почти вплотную к экрану, с телефоном в одной руке и пультом в другой, и смотрел новости, в которых по третьему кругу, теперь уже в замедленной съемке, показывали, как Женя Касаткин размазанной тенью вылетает из-за черной решетки ажурных ворот, раскидывает руки со стволами и, отрешенно глядя перед собой, палит в разные стороны. Эффективность стрельб оператор зафиксировать не сумел, полностью сосредоточившись на Жене – и правильно сделал. Мгновенную смерть от огнестрела уже кто только не снимал, а вот реальное "качание маятника" до сих пор на телепленку не попадало. Правда, даже в рапиде трудно было разобрать, что Женя делал: камера просто не успевала за его движениями, постоянно выбрасывавшими Касаткина за край кадра. А когда оператор, сообразив, уменьшил план изображения, оказалось, что Женя непонятно, как моль, пританцовывает на ходу, слегка дергая головой, подергивая плечами и ногами и редко-редко стреляя. Когда изображение совсем смазалось, Придорогин негромко спросил: