Несколько часов миссис Эш хранила это знание в себе. Но днем, проходя мимо Мэри Сондерс в узком коридоре, она все же не выдержала.

— Я знаю о твоем преступлении, — без всякого вступления сообщила она и выставила руку, чтобы преградить девчонке путь.

Новая служанка заметно побелела.

— Следует ли мне сказать обо всем хозяйке, — почти вежливо продолжила миссис Эш, — или ты признаешься ей сама?

У Мэри Сондерс задрожал подбородок.

— В чем я должна признаться? — слабо спросила она.

Миссис Эш придвинулась ближе.

— Я знаю, ты нас презираешь и считаешь темными крестьянами, которые ничего на свете не видели. Ты думаешь, что ты лучше, потому что приехала из Лондона. Да мы и башмаков своих не замараем грязью этой мерзкой Гоморры! — почти выплюнула она и облизнула губы. — Но мы не настолько невежественны, чтобы не знать законов.

Мэри попыталась протиснуться мимо.

— Не укради! — возвестила миссис Эш голосом Моисея.

Девчонка замерла и уставилась на нее.

— Не укради? — повторила она.

Как будто она и понятия не имела, как это называется!

— Разве закон не считает это воровством? Утаивание остатков от хозяев, не важно, при каком ремесле, не важно, для продажи или с другими намерениями. Это, — она рывком вытащила из кармана разноцветный лоскутный ворох, — принадлежит твоим хозяевам, и ты прекрасно это знаешь. Это шелк! — Миссис Эш потрясла ярко-синим лоскутом. — Этот закон известен даже мне, и не притворяйся, что ничего не понимаешь!

И здесь лондонская девчонка повела себя очень странно. Она не стала оправдываться и не сделала попытки отнять свои клочки. Ее лицо вдруг просветлело, на нем проступило даже что-то вроде облегчения. Она откинула голову назад и звонко расхохоталась. Ее зубы были белыми и ровными, и миссис Эш показалось, будто они сверкают.

Потом она ушла. Миссис Эш осталась стоять в коридоре, сжимая в руке цветные обрывки.

Пламя свечи дрожало, и игла Мэри то и дело замирала над тканью. По истончившемуся от стирок льну прыгали тени, и на секунду ей показалось, что это пятна крови. Неровный желтый свет заливал комнату; все плыло перед глазами, и она не могла сказать, изнанка перед ней или лицо. Чтобы справиться с приступом дурноты, Мэри вскочила и стала снимать нагар со свечи. Она любила делать это еще до того, как миссис Джонс ее попросит. Так Мэри чувствовала себя нужной.

Ее желудок как будто сжимала невидимая рука. О лоскутах пока не было сказано ни слова. Мэри и понятия не имела, что существует этот проклятый закон — если только миссис Эш не выдумала его от начала и до конца. Может быть, она все же решила не говорить ничего хозяйке? Или выжидает более удобной минуты, желая опозорить ее перед всей семьей? Мэри то и дело ощущала на себе ее тяжелый взгляд.

Мистер Джонс, устроившись в своем старом коричневом кресле, читал газету. Мэри исподтишка посматривала на него из-под чепца. Он сидел так же ровно и прямо, как и любой человек с двумя конечностями. Казалось, его вторая нога на месте, просто она невидима или мистер Джонс ее куда-то запрятал. Мэри все время пыталась отыскать ее глазами. Несмотря на рукава, было заметно, какие мускулистые у хозяина руки.

Какие части тела необходимы человеку? — подумала Мэри. Мистер Джонс казался вполне целым и в таком виде, но что, если бы у него не было обеих ног? Если бы от него остался лишь обрубок на тележке, был бы он тогда мистером Джонсом или нет? Как может человек потерять часть себя и все равно остаться самим собой? А как насчет его хозяйства, пришло ей в голову. Без него — это будет все тот же мистер Джонс?

Он вдруг поднял голову и посмотрел на нее.

Мэри покраснела и отвернулась.

Мистер Джонс громко прочистил горло и перевернул страницу.

— Эти фактории, из-за которых мы воюем с французами… должен признать, я что-то все время их путаю. Вот, скажем, Квебек: где это находится? Наверное, в Индии.

— Что за языческие названия, — пробормотала миссис Эш.

— Пишут, что премьер-министр предупредил американских колонистов: если они и дальше будут притеснять краснокожих, то дело кончится большой дракой.

— Подумать только. — Не отрывая глаз от иголки, миссис Джонс покачала головой.

— А вот пишут о большом пожаре в Лондоне, Мэри, — заметил мистер Джонс. — На улице под названием Стрэнд. Ты такую знаешь?

Мэри едва удержалась от возгласа. Перед ее внутренним взором тут же возникли огромные роскошные дома, в три раза больше любого здания в Монмуте, объятые пламенем; мечущиеся по улице мисс в юбках, запачканных сажей…

— Знаю, — слабо выговорила она.

Миссис Джонс потерла уставшие глаза.

— Скажи-ка, Мэри… а какой он вообще, Лондон?

С чего бы начать?

— Ну, все улицы там освещены. Все время, — сообщила Мэри хозяйке. Конечно, она преувеличивала, но иного выхода не было: иначе они никогда не смогут представить великолепия большого города.

Миссис Джонс усмехнулась, как будто услышала хорошую шутку.

— Как глупо тратить столько свечей, — буркнула миссис Эш из своего угла.

Мэри не удостоила ее даже взглядом.

— Это не свечи, это масляные лампы на высоких шестах, — хвастливо заявила она. — И пламя в них всех цветов радуги.

— Не может быть, — возразил Дэффи.

— А вот и может, — нахально бросила Мэри. — Ты что, был там, что так много об этом знаешь?

— Нет, — спокойно ответил он. — Но полагаю, я знаю больше, чем ты, о химических процессах горения.

Мэри закатила глаза. Неужели он надеется ослепить ее своими сложными словами? Какой любопытный парень. Они живут под одной крышей уже больше месяца, а ему ни разу не пришло в голову попытаться ее поцеловать. Разумеется, она бы ему не позволила… но все же это странно. Мэри никак не могла привыкнуть к тому, что мужчины вокруг нее не хотят ее или, во всяком случае, никак этого не показывают.

Миссис Джонс все еще думала о фонарях.

— Подумать только, — мечтательно протянула она. Ее небольшие глаза сияли.

После того как Дэффи удалился к себе в подвал с «Редкими растениями острова Британия» и полудюймовым огарком свечи, Мэри совершенно потеряла меру и принялась плести все, что ей вздумается. Они все равно не узнают, решила она, поэтому можно рассказывать все что угодно. Ей казалось, в эту минуту она сама создает Лондон, творит его прямо из застоявшегося спертого воздуха маленькой гостиной. Например, она уверяла, что на улицах так много голландцев, магометан и индийских принцев, что иногда можно прогуливаться по городу целых полдня и так и не встретить ни одного обычного английского лица.

— Магометане? В самом деле? — с интересом спросил мистер Джонс.

— Тысячи! — подтвердила Мэри.

Еще она сказала, что у всех леди шлейфы в десять ярдов длиной, и дрессированные спаниели носят их в зубах; а в Сент-Джеймсском парке каждый час происходят дуэли, так что в воздухе беспрестанно звенит сталь, а трава все время мокрая от крови. Она даже изобразила крики уличных торговцев, чем немало позабавила всю семью:

— Лучшие ракушки, шпроты, миноги!.. Прекрасное мыло, подходи, покупай!.. Яблоки пепин, сладкие, красные, лучше вишни!.. Снимаем мозоли!

Все хохотали во все горло над выговором кокни — за исключением миссис Эш, которая ушла спать на середине представления.

— В моих романах Лондон совсем не такой, — сказала наконец миссис Джонс. — Там все только и делают, что покупают перчатки и наносят визиты.

Мэри замерла. Она совсем забыла, что миссис Джонс большая любительница романов. Лгать о своем прошлом стало для нее настолько привычным, что теперь ей было трудно остановиться.

— Ха! Писатели! — презрительно фыркнула она. — Да они и половины не видят из того, что происходит вокруг. Сидят целыми днями согнувшись над своими перьями.

— Верно, верно, — кивнула миссис Джонс. — Я почти понимаю, почему твои родители решили перебраться в Лондон. Должно быть, жизнь там и вправду волнующая… временами.