Удары падали тяжело и равномерно, один за другим. После десятого возникла небольшая заминка, словно миссис Джонс сбилась со счета или скорее замерла, увидев первое пятнышко крови, проступившее сквозь рубашку, подумал мистер Джонс. Однако за десятым последовал и одиннадцатый, а потом и двенадцатый. Затем наступила тишина, и он почувствовал одновременно облегчение и ужас.

Это его нужно было высечь. Теперь, когда он немного успокоился, мистер Джонс понимал это вполне ясно. Это он должен был быть в гостиной, оголив спину перед своей женой и умоляя ее содрать с него кожу. Он должен был упасть перед ней на колени и сказать: «Я нарушил данную тебе клятву верности с грязной шлюхой, той самой, которую ты считаешь своей дочерью. Как я могу загладить свою вину? Чем мне заплатить за свой проступок? Какую сделку нам с тобой заключить, чтобы можно было продолжать жить дальше?»

Злобой не поужинаешь, говорила когда-то мать. Мэри чувствовала, как твердый комок горечи спускается все ниже, словно она проглотила орех, и тот пускает корни глубоко внутри. Питаемый ее густой черной кровью и обидой, он разрастался так быстро, что не давал ей дышать.

В кровати она была одна. Мэри пошевелилась и вздохнула от боли. Она кое-как завела дрожащие руки за спину и принялась расстегивать корсаж. Корсет пришлось снимать целую вечность, но «будь я проклята, если заплачу», — подумала Мэри.

Как там сказала однажды Куколка? Ни к чему привязываться к людям. В конце концов они всегда подводят. Корчась от боли, она нащупала под кроватью сумку и вытащила из нее чулок. Маленький червячок, в котором содержались все ее надежды на будущее. Мэри высыпала монеты прямо на грубое одеяло; их вид и приятный звон слегка ее приободрили. Это было все, что стояло между ней и прочими девчонками с улицы. Все, на что она могла положиться: золото, серебро и медь, монетки, твердые и надежные, как кусок мяса. Она разложила деньги по кучкам и еще раз пересчитала. Эти цифры означали одно: свободу.

От свечи остался огарок не больше полудюйма. Она до смерти устала; боль гуляла по спине, как перо по бумаге, как будто кто-то с силой обводил рисунок, чтобы он проявился на другом листке. Глаза закрывались. Мэри упала обратно на кровать и накрыла монеты своим телом, словно дракон, охраняющий сокровище. «Возможно, пока я буду спать, мое сердце превратится в камень», — подумала она напоследок.

Миссис Джонс прислушалась. За дверью стояла полная тишина. Из замочной скважины падал слабый лучик света. Она хотела постучать, но не решилась — руки заметно дрожали, а пальцы свело судорогой, словно она до сих пор держала розгу.

Она толкнула дверь и за мгновение до того, как погасла задутая сквозняком свеча, успела разглядеть Мэри Сондерс, лежащую поперек кровати прямо в рубашке, как ребенок, которого неожиданно сморил сон. Блеснули темные волосы, и наступила темнота.

Миссис Джонс услышала позвякивание, приглушенный возглас — как будто бы ругательство — и скрежет трутницы.

— Нет-нет, моя дорогая, — начала она. — Я прошу прощения…

— Подожди, — приказала невидимая Мэри.

Снова зажглась свеча. Миссис Джонс подошла к кровати и присела на самый край матраса. Между нею и Мэри лежала тонкая подушка.

— Я думала, это Эби, — холодно заметила Мэри.

— Нет, — слегка охрипшим голосом возразила хозяйка. — Эби сегодня ночует с миссис Эш. Я подумала, что ты лучше выспишься, если будешь в кровати одна. — Она посмотрела на свои сжатые в кулак пальцы. — Я должна тебе кое-что сказать, моя дорогая. Может быть, ты уже догадалась, что именно.

Эти глаза! Словно прожженные в простыне дыры.

— Это было не мое решение — наказать тебя подобным образом. Я знаю, что все вышло случайно — с миссис Морган. — Миссис Джонс откашлялась. В тишине маленькой комнатки этот звук показался оглушительно громким. — Но… у нас с тобой один и тот же хозяин, — почти неслышно закончила она.

Эта дерзкая бровь, недоверчивая, ставящая под сомнение любое слово!

— В каком-то смысле мы все служанки, Мэри, разве нет? — взмолилась миссис Джонс.

Мэри оперлась о подушку и придвинулась совсем близко к хозяйке:

— Возможно, мадам. Но одних секут… а другие держат розги.

Ее горячее дыхание обжигало.

Миссис Джонс почувствовала, как ее глаза наполняются слезами. Она ничего не видела, она слепла, и в ее сердце было черно, словно в угольной шахте.

Собравшись с силами, она протянула Мэри маленькую баночку, прикрытую бумажкой.

— Это мазь. Для твоей спины. Позволь мне намазать тебя.

На мгновение она подумала, что Мэри швырнет баночку ей в лицо, но та только молча повернулась и приподняла рубашку. Ее плечи были гладкими и молочно-белыми — ровно до первой кровавой полосы. Миссис Джонс уселась поудобнее, и подушка, что лежала между ней и Мэри, вдруг подозрительно звякнула. Мэри замерла, и скорее это, чем непонятный звук, заставило миссис Джонс насторожиться. Она приподняла подушку и увидела струящийся через узкую кровать ручеек монет.

— Что это? — изумленно выдохнула она и машинально перевернула несколько самых больших монет. — Сколько здесь?

Мэри обернулась, словно не понимая, о чем идет речь.

— Одиннадцать фунтов, три шиллинга и два с половиной пенса, — после долгой паузы сказала она.

Миссис Джонс молча пошевелила губами, повторяя. Не вполне осознавая, что делает, она положила подушку к себе на колени и прижала ее к животу. На какую-то долю секунды ей захотелось встать, и выйти из комнаты, и забыть, что она вообще сюда заходила, но миссис Джонс овладела собой.

— Мэри Сондерс?

В ее голосе слышались одновременно обвинение, угроза и мольба.

— Что?

— Откуда у тебя эти деньги?

— Они мои.

— Но как это возможно?

Мэри без всякого выражения, как кошка, уставилась на хозяйку.

— Я знаю, что ты солгала мне насчет старых долгов, — уже увереннее сказала миссис Джонс. — Но как у служанки, девушки в твоем положении, может оказаться целое состояние?

Снова вздернутая бровь.

— По-твоему, это не состояние? Одиннадцать фунтов!

Мэри упорно молчала, словно ей склеили губы.

Миссис Джонс на мгновение закрыла глаза. Необходимо быть твердой, напомнила она себе. Этот разговор должен идти в ту сторону, в какую ей нужно.

— Важно не то, сколько здесь денег, а то, как они к тебе попали, — тихо сказала она.

— Это мое дело, — огрызнулась Мэри.

Миссис Джонс приоткрыла рот. Новая жуткая мысль пришла ей в голову.

— Я не потерплю воровства в этом доме!

— Я ничего не крала.

— Этого не может быть. Должно быть, ты обокрала кого-то из наших заказчиков. Тебе просто неоткуда было взять такую сумму — ведь когда ты пришла к нам, у тебя не было ни гроша! — Смятение и страх не давали ей думать ясно. — Скажи мне, чьи они. Мисс Робертс?

Мэри покачала головой.

— Но ведь не миссис Морган?

Опять тот же жест.

Миссис Джонс застыла от ужаса.

— Наши? Неужели ты пала так низко? Неужели ты смогла украсть из дома вещи и продать их? У своей собственной семьи? Ведь мы твоя семья, ты это знаешь. Больше у тебя никого нет.

Мэри бросила на нее яростный взгляд. Ее глаза заблестели. Непонятно, слезы это или просто отражение свечи, подумала миссис Джонс.

— Я ничего не крала. Эти деньги мои, клянусь. Все до последнего пенни.

— Но откуда они у тебя?

— Какая разница? — Голос Мэри почти сорвался на визг. — Деньги всегда откуда-нибудь берутся. Вернее сказать, отовсюду. Подумайте, в скольких карманах полежали эти монеты. Главное то, что я их заработала.

— Честно?

Долгое молчание.

— Да.

— Ты лгунья, — бросила миссис Джонс, с трудом проглотив ком в горле. — И я не знаю, кто еще. И даже не хочу знать.

Мэри пожала плечами.

Неуверенным движением миссис Джонс смахнула монеты в передник. Мэри протянула руку, но хозяйка шлепнула ее по пальцам, и она спрятала руку за спину, словно обжегшись.