Горе — дорогое удовольствие. До темноты надо будет дойти до Роны Дэвис на Уай-стрит, теперь единственной портнихи города, и заказать траурные одежды для себя и Гетты, а также и для слуг. Затем надо купить напитков и мяса для ночного бдения. Не то чтобы ему хотелось, чтобы соседи всю ночь глазели на тело его жены, но таков обычай.

Ногу терзала тупая боль. Не настоящую, но ту, что отрезал цирюльник сорок лет назад. Что они сделали с тем почерневшим обрубком? — подумал Томас. Где-нибудь закопали? Возможно, на грядке в огороде позади их старого дома на Бэк-Лейн? Он до сих пор помнил скрежет пилы, впивающейся ему в кость. И свои мысли, мечущиеся, словно звери в клетке. Какое ремесло мне выбрать — где не нужны две ноги? Как я смогу возместить то, чего мне не хватает? И самый главный вопрос, что копошился в его детском сердце. Господи, чем Ты отплатишь мне за то, что я потерял?

После ужина, когда Эби унесла его нетронутую тарелку, мистер Джонс впервые внимательно посмотрел на свою дочь. У нее точь-в-точь такие же глаза, как у матери, вдруг заметил он. Как же он не видел этого раньше?

— Папа, — осторожно спросила Гетта. — Куда подевалась мама?

Тишина как будто накрыла их всех огромной сетью.

— В рай, дитя мое, — с усилием выговорил мистер Джонс.

Гетта прижала палец к хлебной крошке и сунула ее в рот. Миссис Эш разглядывала свой передник. Дэффи отодвинул стул, как будто хотел встать из-за стола.

— Она упала в реку? — спросила Гетта.

Миссис Эш набрала воздуху в легкие, чтобы сделать девочке внушение, но мистер Джонс опередил ее.

— Нет, — мягко ответил он.

Трое взрослых уставились на ребенка, словно на грозовую тучу, готовую разразиться дождем.

— Ее съела большая крыса? — Гетта продолжала свою ужасную игру.

Миссис Эш подняла руку, чтобы закрыть ей рот, но мистер Джонс снова оказался первым. Он поставил локти на стол и обхватил пухленькое личико ладонями. Их носы почти касались друг друга.

— Нет. Это была не крыса.

Гетта кивнула. Ее щеки смешно расплющились.

— Ее убила Мэри Сондерс. Ты понимаешь меня, девочка?

Миссис Эш беспокойно шевельнулись, словно у нее внезапно заболел живот.

— Мистер Джонс…

— Гетта? — повторил он. Он должен был удостовериться, что дочь поняла его правильно. И пусть даже она испугается — сейчас ему было важно сказать правду вслух и донести ее до ребенка.

— Наша служанка Мэри? — спросила Гетта, и ее глаза наполнились слезами.

— Правильно. Мэри Сондерс убила твою мать.

Лицо девочки исказилось так, словно он ее ударил.

— Отвечай немедленно: черная приложила к этому руку?

— Нет, — вырвалось у Мэри прежде, чем она поняла, о чем спрашивает констебль.

— Черная заявила, что она нашла тело. На рукаве у нее было кровавое пятно.

Мэри увидела крошечный проблеск надежды. Эта ложь может спасти ее. Сейчас ее жизнь зависела от одного коротенького слога. Искушение было велико, оно манило ее, как бездонная пропасть. Как легко было бы дать тот ответ, который они ожидают, убедить их, что за всем стоит Эби…

Мэри вдруг почувствовала неодолимое отвращение к самой себе. Разве недостаточно ей одного убийства?

— Нет, — повторила она, более твердо, чем первый раз.

Констебль схватил ее за плечи и потряс, как тряпичную куклу.

— Ты ничего не выиграешь, прикрывая эту язычницу.

— Нет. Я никого не прикрываю.

— Была ли это хотя бы ее идея?

— Эби ничего не делала и ничего не говорила, — отрывисто сказала Мэри. — Я клянусь. Она ничего не знала. Виновата только я одна.

— Девочка шестнадцати лет?

— Я вся в ее крови! — пронзительно выкрикнула Мэри и тряхнула шлейфом прямо перед носом констебля. Кровавые разводы превратились в коричневые; грязные пятна и потеки покрывали белый бархат в серебряных змейках и яблочках. — Какие вам еще нужны доказательства, вы, дурни!

После этого, как она надеялась, все произойдет очень быстро. Однако, просидев целую ночь в подвале здания суда, в одной рубашке и одеяле, Мэри осознала свою ошибку. Утром ей сообщили, что ее будут судить на ежегодной сессии, но когда именно это произойдет, никто не сказал. Нет никакой спешки, с опозданием поняла Мэри. Она — не важная птица.

Ей еще не приходилось бывать в монмутской тюрьме — не было случая. Оказалось, что тюрьма находится на Херефорд-Роуд. Констебль связал Мэри локти за спиной и посадил в телегу. От резкого ветра из ее левого глаза все время текли слезы, а лицо чесалось. Телега ползла мимо крепких новых домов и коттеджей. Вскоре Монмут закончился, и потянулись пустые поля. Мэри казалось, что они направляются прямо в пустоту, в страну, лежащую за пределами времени.

В конце концов, какая разница, куда ее везут? Ее дорога уже завершилась. История рассказана. То, что она считала своей жизнью, закончилось, и ничто не могло прийти ей на смену.

Похороны состоялись на третий день. На Инч-Лейн собралась большая толпа народу; вся улица была забита желающими проститься с миссис Джонс. Морганы прислали свою карету, которая стояла теперь на углу, в знак уважения — однако не удосужились поприсутствовать лично, с горечью отметил мистер Джонс. Мужчины вынесли гроб из узкого дома, поставили его на землю и разложили сверху хлеб и пиво. Дай Грайндер вытащил из кулака мистера Джонса короткую соломинку, и ему выпало быть «поедателем грехов». Он сунул в рот краюху сухого хлеба и запил ее пивом; потом мистер Джонс швырнул ему шесть пенсов. Дай поднял монету из грязи, развернулся и пошел прочь. Все провожали его плевками. Дай кое-как пробился через густую толпу и скрылся из вида.

— Пусть все прегрешения моей жены уйдут вместе с поедателем грехов, — громко сказал мистер Джонс. Он надеялся, что дьявол его слышит и что все это правда.

Но кто же унесет с собой его грехи? Об этом он не мог рассказать ни одной душе — так же, как не мог и забыть ту майскую ночь возле «Вороньего гнезда», когда он спустил с себя штаны и дал волю дикому зверю, который живет внизу живота каждого мужчины. Его рот был забит пылью. Кто такой Томас Джонс без своей жены? Престарелый калека, одноногий шут, простофиля, поддавшийся чарам стройной молоденькой шлюхи.

Никто не посмел возразить, когда он ухватился за край гроба вместе с тремя кузенами миссис Джонс и ее племянником. Он отбросил один костыль в сторону и прижался плечом и щекой к гладко обструганной древесине. Он знал, что мешает другим, замедляет их движение. Каждый раз, когда мистер Джонс опирался на костыль и нырял вперед, гроб подпрыгивал, словно там был кто-то живой и он порывался выбраться наружу. Из-под его парика ручьями стекал пот. Все смешалось, он больше не доверял своим ощущениям — сейчас он не мог бы сказать наверняка, какого цвета небо, наколотое на шпиль церкви Святой Марии, — серого или какого-нибудь иного? И точно ли земля под ногами коричневая?

Погребальный колокол был привязан к тису возле храма. Преподобный Кадваладир бешено дергал его за язык, как будто на церковь напали и он пытался позвать на помощь. Его лицо было красным, как сырое мясо. Неужели он плакал? Кадваладир всегда прекрасно относился к Джейн, вспомнил мистер Джонс.

Южный угол кладбища был засыпан бумажными цветами, оставшимися от прошлых похорон, и уже засохшими по краям хризантемами. В семейной могиле Джонсов, забитой детскими гробами, почти не осталось места. Как и в церкви, женщины выстроились по правую сторону, а мужчины по левую. Мистер Джонс, прямой, словно колонна, встал рядом с надгробной плитой. На ней уже была выбита свежая надпись.

Здесь покоится тело Джейн Джонс, предательски убитой.

Ему хотелось добавить к этому что-нибудь еще. Что-то личное о Джейн, о том, какой она была: добродетельная супруга и любящая мать, или оплакиваемая всеми, кто ее знал, или своим неустанным трудом заслужившая вечный покой. Может быть, даже чья безвременная кончина вопиет Небесам об отмщении. Однако на плите было мало места, и каждая буква стоила немалых денег, и миссис Эш убедила его, что Джейн не одобрила бы подобной расточительности. Тем не менее мистер Джонс настоял на том, чтобы каменщик вырезал на надгробии эмблемы ремесла миссис Джонс: катушку, шило и ножницы. Мастер долго ворчал, что в случае с женщинами так делать не полагается, но выполнил то, что от него требовалось.