— Истомин!

Павел подошел.

«По приговору коллегии, за участие в контрреволюционной организации, именуемой Союз Христианской Молодежи… к пяти годам исправительно-трудовых лагерей». Павел молча расписался и отошел. Сзади донесся сердитый голос гимнаста:

— Тут неясно написано, обвиняюсь ли я в принадлежности к союзу крестьянской или христианской молодежи?

— Хри… хри… христианской, — прочитал еще раз мент.

— Очень благодарен, только я ведь неверующий!

После прочтения приговоров открыли одну из камер и всех вместе ввели в нее. Камера не была переполнена, как камеры следственного корпуса. На нарах было много свободных мест и вся компания расположилась вместе. Только теперь Павел смог, наконец, рассмотреть друзей. Николай оброс бородой и стал похож на декабриста в ссылке. Алеша Желтухин ни капельки не изменился, глаза его были такие же спокойные и добрые, как всегда. Он первый подошел и обнял Павла.

— Ну, как, туго пришлось?

— Нет, меня сравнительно мало мучили.

— Меня тоже, — Алеша улыбнулся.

Григорий выглядел мрачным и каким-то другим, чем прежде. Павлу сначала показалось, что он на него сердится, но это было только первое впечатление — просто Григорий пережил всё тяжелее, чем он. Постепенно Павла стало охватывать нервное возбуждение. Надо всех ободрить, показать пример… Григорий сразу заметил это настроение Павла и ему стало неприятно. — Что он ломается и бравирует! — думал он.

Григорий отошел и сел около брата. Алеша огрубел, глаза его стали суровее, но при приближении Григория на лице его появилось что-то беспомощное и жалкое. Григорий снял пальто, постелил на доски и сказал Алеше:

— Ложись, отдохни — устал наверное!

Алеша лег, как маленький. Григорий накрыл его сверху одеялом.

— Как-то там мама и Леночка! — сказал он. Алеша съежился под одеялом и отвернулся. Михаил всё время держался в стороне: он не был знаком с Григорием и Алешей Желтухиным. Павел понял, что он один знает всех.

Не представлять же их друг другу в тюремной камере! Надо будет улучить время и переговорить с каждым отдельно, — думал он.

— Можно вас на минутку?

К Павлу подошел Иван Иванович. Лицо у старика было какое-то странное. Когда они отошли к окну, Иван Иванович спросил дрожащим от сдержанного негодования голосом:

— Объясните мне, что всё это значит?

— Что именно? — Павел занял оборонительную позицию. Не назвав на допросах ни одной фамилии, он чувствовал себя чистым перед стариком.

— Как, что именно?

Бороденка Иван Ивановича затряслась.

— Вы впутали меня в какое-то политическое дело и я получил три года концлагеря!

— Я не говорил о вас ни одного слова на допросах, — ответил Павел сухо. Глаза старика изобразили удивление.

— А следователь мне сказал, что вы ему всё про меня рассказали…

— Вы верите тому, что говорил следователь?

— Ну, позвольте, позвольте… он мне сказал прямо, что вы хотели завербовать Сапожникова в свою организацию и потому наводили о нем справки.

О связи с Григорием донес Чернов! — как молния пронеслось в голове Павла.

— Ну и что же? — спросил он старика.

— А то, что я невольно был вашим орудием и за это пострадал.

— А вам не приходило в голову, что арестованы вы, арестован я и арестован Сапожников, а вот ваш друг Чернов остался на воле!

Старик всё еще ничего не понимал.

— А что вы сами показывали на допросе?

— Как что? — удивился Иван Иванович, — они уже всё знали. Я только объяснил им, что теперь такое время, что никому доверять нельзя и поэтому…

— И поэтому вы объяснили следователю ГПУ, что боитесь их тайных агентов в среде своих знакомых! Я о вас не сказал ни слова. Благодарите за приговор Чернова и себя самого.

Павел отошел, оставив старика застывшим в удивленной позе.

Однако, неприятно… действительно этот Иван Иванович совершеннейший ребенок. Чего доброго погибнет… Павел дал себе слово даже косвенно не впутывать никого постороннего в конспиративные дела.

Из дальнейших разговоров выяснилось, что Чернов, повидимому, действительно был тайным агентом потому, что именно он однажды встретил Алешу Сапожникова, провожавшего Бориса на вокзал и именно он только спрашивал Алешу о плотном белокуром мужчине в галифе и сапогах. К счастью, Алеша сразу нашелся ответить, что это был случайный знакомый спортсмен, приезжавший из провинции на состязания.

Помимо этого, выяснилось, что другого Алешу спрашивали о Мите. Из вопроса было ясно, что Митя замешан в какую-то большую организацию, составленную из инженеров и вырабатывавшую новую программу.

Попов-остров так близко примыкал к материку, что понадобилось проложить совсем небольшую дамбу, чтобы соединить его железнодорожной веткой со станцией Кемь. Остров был голый, неприветливый, необжитый. Бесконечные штабели серых бревен, серые вышки для охраны, солдаты в серых шинелях, серые, похожие на волков, собаки, серые бараки, колючая проволока. На горизонте, еще не замерзшее в начале декабря, море смыкалось с низким, облачным небом так, что не было грани между далекими волнами и кудлатыми тучами.

Карантинный барак стоял в стороне от лагеря, на самом берегу моря. Навстречу этапу вышел высокий, плотный человек в черной телогрейке. Ветер теребил редкие волосы на большой круглой голове. Обычная перекличка. Григорий стоял в строю и, несмотря на теплую куртку, дрожал от холода. Мужчина в ватной куртке, повидимому, совсем не боялся мороза, шутил и посмеивался.

— Перед тем, как входить в барак, вы пройдете баню и санобработку, — сказал он.

В бане все личные вещи отобрали в дезинфекцию, потом появился длинный парень уголовного вида с машинкой в руке и начал стричь всех по очереди. Стриг он спокойно, не торопясь, начиная с головы, затем переходя на бороды, затем на грудь и так далее — везде, где росли волосы, все места одной и той же машинкой. Кто-то попробовал протестовать.

— Вы папаша, напрасно, не сердитесь… — с насмешливой вежливостью ответил парикмахер. — Если бы вы приехали весной, вас бы тут не так приняли… тут у нас комендант был — «Курилка», так он выстраивал новый этап и сразу начинал к порядку приучать: требовал, чтобы с ним здоровались, на приветствие «Здра» отвечали. Подойдет к строю и крикнет: «Здорово!» — тут парикмахер не без удовольствия выругался, — ну, а этап должен был «Здра» кричать. — «Громче», — орет, — «громче — на Соловках не слышно!». Надоест самому учить, ротного пришлет. Для начала полсуток на морозе постоят, так начинают здорово отвечать. А вы не брезгуйте: она железная, к ней грязь не пристает. Хуже будет, если вши разведутся…

После стрижки жертвы санобработки попадали в холодную баню, где получали полшайки чуть теплой морской воды. Воду выдавал специальный рабочий, столь же словоохотливый и непринужденный в обращении, как и парикмахер.

— Что, воды мало? Это вы с непривычки только так думаете. При «Курилке» у нас который воды попросит, сначала дрыном по спине давали, а чуть что не так, на мороз выставят, да водой вдоволь и обольют. На одних Соловках за одну зиму 17 тысяч уходили…

На следующий день все вещи были возвращены из дезинфекции измятые, сырые, вонючие. После ночи на голых досках получить пальто и одеяло было очень приятно. Все повеселели, но веселье скоро кончилось. Вечером в карантин прибыл новый этап. Этап состоял из крестьян-белоруссов и шпаны. В бараке сразу стало не хватать места. На двухэтажных нарах лежали так тесно, что приходилось спать на боку и переворачиваться по команде нескольким человекам сразу. Шпана начала безобразничать и воровать. Целая куча оборванной ругающейся молодежи расположилась на полу около печки. Григорий с интересом всматривался в лица вновь прибывших, сидя на верхних нарах. К нему подсел Павел.

— Надо изучать людей и присматриваться к обстановке, может быть, сумеем что-нибудь выдумать — материалу для организации будет много, — сказал он.