— Вы, наверно, работаете, на каком-нибудь ударном строительстве?

— Да, работал и возвращаюсь домой.

— В Москву?…

— В Москву, — ответил Григорий и подумал: не худо бы, в самом деле, ехать не из концлагеря, а с гражданского строительства.

— Я постараюсь скорее кончить институт и тоже поеду в провинцию на стройку, — с увлечением сказала девушка.

Хорошо, если сама поедешь, а не повезут за решёткой, — подумал Григорий и спросил, в каком институте она учится.

— Я — химик, — с гордостью ответила комсомолка.

— Я на вашем месте постарался бы всё же устроиться в столице. На стройках в провинции не всё так хорошо, как вы, может быть, думаете, — многозначительно сказал Григорий. Интересно, знает ли она о массовом применении рабского труда при выполнении пятилетнего плана?

Девушка села с ногами на скамейку, обняла колени руками и возмущенно посмотрела на Григория.

— Я хочу работать для социализма, а не искать тепленькое местечко в столице, — отрезала она.

— Это очень похвально, — улыбнулся Григорий. — Я вот уже проработал в провинции четыре года и всё-таки должен сказать, что в столице лучше.

Взгляд зеленоватых глаз смягчился.

— Это очень хорошо, что вы энтузиаст строительства, только я не могу понять, почему у вас такие капитулянтские настроения.

— Знаете, у нас на строительстве работало довольно много принудработников, — осторожно начал Григорий.

— Ну, и что же из этого, — сразу перебила девушка. — Очень хорошо, что у нас государство исправляет преступников, заставляя их трудиться. На царской каторге людей только мучили, у нас на Беломорском канале преступники буквально были перекованы, построили прекрасное сооружение и теперь влились в семью трудящихся.

Григорий вспомнил тени умирающих урок в лазарете, целые вымершие этапы, вспомнил, что ему рассказывали про условия труда на глубокой выемке канала, когда умерших прямо на работе, от истощения, вывозили из котлована на тачках, вспомнил и ничего не ответил. Разговор принимал явно опасный оборот. — Как я всё-таки изменился, — подумал Григорий, — сам такой же дурак когда-то был. Заставить бы ее перековаться, да потом попробовать влиться в семью трудящихся с волчьим паспортом судимости.

Девушка не поняла его молчания и продолжала: Кроме того, у нас на самых трудных участках работают комсомольцы-добровольцы, не уступая никому этой чести.

Она, в самом деле, ничего не знает, — решил Григорий, — кроме того, непрочь пококетничать и, повидимому, привыкла командовать. А в общем — девушка неплохая.

В этот момент в вагон вошел контролер в сопровождении кондуктора.

— Граждане, приготовьте билеты! — громко скомандовал кондуктор, быстро проходя к противоположной двери. Девушка заволновалась.

— Я, товарищ кондуктор, еду на съезд актива московского комсомола. Вот мой мандат. Билетов не было, я села без билета. Я готова заплатить штраф.

— Хорошо штраф, гражданка, но ведь это вагон плацкартный, все места заняты, — строго ответил контролер, не обращая внимания на мандаты.

— Я спать не буду, на моей лавке места много, — вмешался Григорий.

— Идите с нами, гражданка, — сказал контролер, — надо поговорить с главным кондуктором.

Девушка встала, быстры движением накинула на худые плечи пальто, дружески кивнула Григорию, пошла за контролером и через несколько минут вернулась назад.

— Отпустили, — шепнула она довольным голосом, садясь на прежнее место.

— Вы можете лечь, я постою, посмотрю в окно, — сказал Григорий. — Что если ей сказать, что я только что освободился после отбытия наказания за участие в контрреволюционной группировке. Она, наверно, уверена, что все контрреволюционеры либо осколки отечественного капитализма, либо наемники иностранных империалистов.

— Мне хватит моего угла, — гордо ответила девушка. Сняла туфли, накрыла колени пальто и прислонила русую голову к стенке вагона.

Григорий встал и пошел к окну. Поезд шел через лес, но деревья не имели нахмуренного зловещего вида таежных северных лесов: на них лежала печать цивилизации. Из трубы паровоза вылетали искры, ветер подхватывал их вместе с клубами дыма и относил в сторону, они взвивались, кружились и тухли, поглощаемые темнотой.

Да, пока что и планы нашей организации загораются, вспыхивают, как искры, в общей тьме враждебности, незнания и слабости; жизнь разносит их и они тухнут, но когда-нибудь благоприятные обстоятельства занесут искру на сухую подготовленную почву и начнется общероссийский пожар.

Перед рассветом Григорий забылся минут на десять. Как бы не пропустить! Что пропустить? Григорий не сразу вспомнил, что хотел посмотреть на пригородные станции. Комсомолка спала в углу, закинув назад голову. Ничего не чувствует и не понимает, — почему-то с раздражением подумал Григорий и вышел на площадку. Свежий ветер сразу прогнал усталость. Чувствовалась близость Москвы, поезд уже миновал Клин и. Солнечногорск. Платформы мелких станций мелькали пустые и полуосвещенные. Великое дело Родина, даже в узком смысле родного города. Григорий зажмурился: нет, это не сон — я в действительности еду в Москву. А что дальше? Как и где сумею устроиться? Не буду портить этого мгновения.

Площадь перед вокзалом, утренняя суета. Трамваи, переполненные рабочими и служащими. Ломовики на полках с коваными колесами. Носильщики в белых фартуках с медными номерами на груди. Голова у Григория закружилась; как пьяный, он подошел к остановке и сел в трамвай. Да, старый номер вагона идет по старому направлению. Кондукторша визгливо обругала пассажира, пассажир ответил грубостью, кому-то наступили на ногу. Всё по-старому, — с удовольствием подумал Григорий.

Мама умерла. Лицо Леночки выглядело странно от смеси горя и радости. Григорий снял мешок с плеч, сел, не раздеваясь, на стул и отер лоб носовым платком. Как-то всё чудно в жизни получается — не так, как ожидаешь, — думал он. Леночка положила руки на стол, припала к ним головой и заплакала.

— Она вас так ждала. Так радовалась, когда узнала, что Алешу перевели в Дмитров. Всё собиралась на свидание — и вдруг…

— Отчего это она? — Григорий почувствовал, что голос его дрогнул.

— Сердце. Болела всего неделю.

— Давно?

— Две недели, как похоронили.

— Да… протянул Григорий.

— А как, — вдруг забеспокоился Григорий, — как хоронили, по-церковному?

— Да, отпевали, — Леночка не удивилась вопросу брата.

— Ну, раздевайся, — захлопотала она, — раздевайся. Алеша приедет через неделю, я уже у него была. Он хочет остаться там же на строительстве вольнонаемным.

Григорий поморщился.

— Знаешь, с вашими документами почти невозможно нигде устроиться. Тут ко мне заходил Юрий, такой черноглазый, с письмом от тебя. У него тоже ничего не вышло — уехал в Сибирь.

— А как с квартирой?

— Видишь, осталась только наша с мамой комната. В вашей какой-то совсем подозрительный тип живет. — Леночка перешла на шопот. — Лучше, чтобы он тебя не видел. Ты куда направление взял?

— В Тулу.

— А сколько дней можешь остаться?

— Документ об освобождении действителен на две недели.

— Ну, стало быть, дней десять можешь побыть в Москве.

— А на что ты живешь?

Григорий с грустью осмотрел комнату. Многих знакомых с детства вещей недоставало. Леночка сконфузилась.

— Продаю и, кроме того, работаю машинисткой.

Григорий задумался: всё складывалось не так, как он предполагал. Жаль, что мать в живых не застал…

— А во что вылилась паспортизация? — спросил он с тревогой.

— Очень многим пришлось уехать, — ответила Леночка. — Вообще в Москву можно попасть только по вызову какого-нибудь учреждения на работу, или если жениться на москвичке или выйти замуж за москвича, имеющих собственную жилплощадь.

— И многих выслали?

— Да. Маленькие городки кругом Москвы полны лишенцами и бывшими заключенными. Москвой считается не только город, но и стокилометровая зона кругом города.