Хозяин хитро подмигнул:

— Ты не думай, что я мужик необразованный, так ни в чем не разбираюсь. Что они не знают, какие у нас выборы? Заграницей, брат, люди умные правят, не нам чета… это нас в 17-ом году на свободу поймали, — теперь, небось, все видят, какая свобода получилась! Ты мне лучше вот что скажи: как ты насчет Гитлера понимаешь?

Павлу «понимание» Гитлера хозяином было совершенно понятно, но он ответил в прежнем серьезно-шутливом тоне:

— Гитлер борется в равной степени и с коммунизмом и с капитализмом, а от России ему нужна только Украина.

— Ты меня нарочно не путай, — прищурился хозяин, — насчет капитализма ты всё врешь, вот насчет Украины — может быть, но…

— Бригадир идет! Прячься, тятька! — в комнату, как бомба, влетел босоногий растрепанный Сенька. Хозяин вскочил, опрометью бросился в сени и исчез в люке, сильно мотнув ногами. Хозяйка быстро спрятала бутылку под лавку, убрала со стола и пошла на крыльцо. Павел возвратился в клеть и сел на постель. Через квадратное оконце падал косой белесый свет и видна была посеревшая соломенная крыша сарая. Все попытки создать в клети что-либо, похожее на уют, не увенчались успехом. Хозяйка дала стол, табуретку и кровать. Павел привез из Москвы кое-что из вещей матери, хранившихся у тети Лиды, застелил старый потрескавшийся стол вышитой скатертью, разложил книги, письменный прибор, поставил фотографии и с трудом добытую керосиновую лампу. Деревня уже давно была электрифицирована, но в Павловой клети, конечно, никакого электричества не было. Новый этап пройден, — думал он. Я прописан и окончательно оформлен на службе, а как всё это трудно в целом. Окружающую обстановку можно выносить, только отвлекаясь работой и борьбой. Каждая передышка невольно заставляет оглядеться вокруг себя, — а это почти невыносимо. Уже перевалило за двадцать пять лет, скоро тридцать. Хорошо раз собраться с силами и вступить на дорогу борьбы и самоотречения, даже пойти на смерть, заморозить сразу все чувства, но каково после этого оттаивать: сразу начинает чувствоваться вся боль лишений. А еще страшнее оттаять, а потом замораживаться снова. Вспомнилась Ната, — все отвергнутые или упущенные возможности личного счастья, и невыносимая тоска по семье, уюту и любви поднялась в душе.

Павел вспомнил, как неделю тому назад он и Козырев засиделись в канцелярии до 12 часов ночи и остались одни. Вдруг Козырев обернулся к Павлу, лицо его исказилось почти судорожной гримасой и надтреснутый голос с отчаянием воскликнул:

— Выжали, как лимон, чувствую, что жизненной силы почти не остается, а отдохнуть не дают.

— Давно вы уже в лагере? — спросил Павел.

— Пять лет. — Козырев поник головой и отвернулся.

— Вы были военным?

— Да. Интендантом. Два ромба носил. Пришили вредительство, дали десять лет через расстрел, то есть сначала приговорили к смерти, а потом помиловали. Семья за эти годы куда-то исчезла. Очевидно, жена снова вышла замуж, не пишет уже два года. Мне сорок восемь лет, а я чувствую себя глубоким стариком. Теперь обещают досрочное освобождение по окончании строительства, а что со мной будет через год? Может быть, смерть освободит без их участия.

— Могу ли я вам чем-нибудь помочь? — спросил Павел.

— Нет. — Козырев с опаской оглянулся на дверь. — Вам ведь запрещено с нами общаться.

Павел сразу почувствовал страх: действительно, нечего особенно откровенничать перед этим бывшим советским генералом. Будь он на моем месте, он бы держался не так, как я, да и сейчас, может быть, недаром его через день в секретную часть вызывают.

После этого разговора Козырев стал держаться холодно и отчужденно, очевидно, боясь последствий минутной слабости.

Надо уходить, надо скорее уходить с канала, — думал Павел.

Борис вернулся из Сибири. С трудом получив свободный день, Павел приехал к Наталии Михайловне. Со стула встал обветренный, постаревший Борис. Обнялись.

Глаза и улыбка прежние, — думал Павел. — Нет, этот не сдался и не сошел со своей дороги.

— Ну, через Наташу следил за вами, — сказал Борис.

В комнату вошла румяная, подкрашенная Люба.

— Знакомься, — моя жена, — сказал Борис и искоса посмотрел, какое впечатление произведет на Павла Люба.

Павел с сомнением пожал пухлую ручку и посмотрел на губки бантиком.

Дамы вышли, чтобы приготовить обед. Павел сел против Бориса и сразу заговорил о деле.

— Мы с Григорием набрали в лагере много адресов и теперь хотим восстановить центр в Москве. Для этого я и поступил на канал Москва-Волга.

— У меня кое-что сделано в Москве, но, по понятным тебе причинам, задерживаться здесь мне невозможно. В Сибири на строительстве сколочена группа инженеров, особенно не развертываемся из-за общих неблагоприятных условий. — Борису было неприятно говорить о том, что сделано мало.

— А что из себя представляют молодые советские инженеры? — задал Павел давно мучивший его вопрос.

— Очень разные, я ведь и сам липовый специалист, как говорится, по нужде. Общее мнение таково, что сразу по окончании вузов они на 90 % мало куда пригодны, зато, поработав несколько лет на строительствах, большинство заметно квалифицируется и делается узкими, но вполне удовлетворительными специалистами. Ведь инженеров, выходцев из интеллигентных семей, всего несколько процентов. Ты себе представить не можешь какой народ приезжает из провинциальных вузов, но на работе они быстро обламываются.

— Ну, а какие у них настроения?

— С настроением та же картина: пока такой кончивший ВУЗ выдвиженец чувствует, что он всем обязан партии и правительству, а сам ничего не стоит, он инстинктивно цепляется за советскую систему; как только окрепнет и квалифицируется да понасмотрится на бесхозяйственное расходование народных денег, так и начинает критиковать, часто не вслух, а шопотом, только в кругу близких приятелей, но уже критикует. Твердо за партию стоят только партийные работники, которые ничего не стоят вне большевистской системы. Поэтому доверия к специалисту нет, хотя дело делает только он один. Поэтому на всех руководящих должностях сидят партийцы-крикуны. Если говорить о перевороте, то теоретически дело обстоит очень просто: надо будет с самого начала, сверху донизу, на место партийцев и комиссаров поставить их заместителей-специалистов.

— И ты думаешь, что внутренний переворот возможен?

— Если бы удалось поднять восстание сразу во многих местах, то и внутренний переворот был бы возможен. В случае же войны произойдет стихийный взрыв. А война неизбежна, во-первых, потому, что с переходом на пятилетки перешли к подготовке мировой революции при помощи штыков Красной армии; во-вторых, потому что столкновение с фашистской Германией неизбежно.

Павел, в который уже раз, сталкивался с той же концепцией.

— И ты думаешь, что Германия победит?

— Уверен, что победит. Наши, хоть и кричат и готовятся, но во время готовы не будут. Самое же глазное, что колхозники воевать не станут.

— А ты не боишься, что немцы захватят Украину?

— Во-первых, если и захватят, то не навсегда, а, вернее всего, и не надолго, а потом, как по-твоему, что лучше: потерять, скажем, руку, или знать, что заболел сифилисом и нет никаких лекарств для его лечения? Борис гневно посмотрел на Павла.

— А ты что, может быть, по-другому смотришь?

— Нет, я смотрю так же, как и ты.

Павел вспомнил разговор с хозяином, неожиданно спрыгнувшим с чердака.

— А как по-твоему молодежь?

— Зеленая молодежь до 25 лет в городах за них, да и то не вся; зато весь средний возраст, кроме партийцев, против, — отвечал Борис уверенно.

— А как дело с деревней? Я спрашиваю про твои группы среди крестьян.

— Плохо. Связь почти прервалась, Кузьмич уехал в Сибирь и пропал, видимо, боится писать, а те, кто остался на месте, попрежнему в душе наши, но, сам знаешь, всеми надо руководить и всех надо подталкивать, — само ничто не делается.