— Хорош? — с откровенным восхищением спросила Катя.

— Хорош, — ответил Павел, чувствуя, что атмосфера семьи и уюта неудержимо влечет его к себе.

— Зачем же дело стало? Женитесь и заводите вот такого.

— Легко сказать — женитесь, — с горечью ответил Павел, — надо сначала квартиру найти, да самому хоть как-нибудь устроиться.

— Ну, уж это вы оставьте, надо только захотеть, — лукаво возразила Катя, — можно найти невесту с комнатой.

Павла стала забавлять простодушная непринужденность Кати.

— Вы мне хоть расскажите про Ваню.

Оказалось, что Сорокин поступил в Красную армию и служит химиком в технических частях, что мать его умерла, что часть квартиры занял родственник, приехавший еще при матери из армии, сирота, прописавшийся сначала временно, а потом поступивший в ГПУ, женившийся и теперь занимавший две из трех комнат маленькой квартирки.

— Это соседство больше всего отравляет нам жизнь, — жаловалась Катя. — Всё время так и боишься какой-нибудь новой гадости. А как ваши дела теперь?

Павел откровенно рассказал о внешней стороне своей жизни.

— Ну что же, ваше дело совсем не так плохо, — решила Катя, — жениться можете. А как все-то живут? — тоже ведь еле-еле концы с концами сводят.

Сорокин появился в тот момент, когда супруга уже чуть-чуть не начала сватать Павла за одну из своих подруг. Быстро скинув шинель, он радостно обнял Павла и сел напротив, вдруг смутившись, не зная, с чего начать разговор.

— Ну, я пойду готовить ужин, — поднялась Катя.

— Да, много воды утекло… — пробормотал Сорокин.

Павел молчал, решив про себя не поднимать вопроса об организации.

— Да… многое изменилось… — Сорокин никак не мог найти нужных слов. Он возмужал, похудел, военная форма плотно облегала коренастую фигуру; лицо казалось несколько другим, чем раньше. Глаза сохранили прежний веселый блеск, но выражение их приобрело оттенок холодности и сухости.

— Ты всё-таки молодец, — вдруг сказал Сорокин совсем тихо, — не проговорился, не выдал… молодец, я тебя за это очень уважаю. — Черные глаза смягчились и с искренней теплотой посмотрели на Павла. — Знаешь, я всего две недели просидел и то страшно: теснота, грязь, а, главное, стены и решётки — никуда, никакими силами от них убежать нельзя.

Павел терпеливо ждал, чтобы он сам заговорил об организации, но Сорокин вскочил и с напряженной живостью начал суетиться, приготовляя ужин. Побежал на кухню к жене, вернулся, нарезал хлеб и сам начал накрывать на стол.

Разговор за ужином наладился с трудом. Катя сейчас же почувствовала, что что-то обстоит не так, как нужно, и с укором посмотрела на мужа.

— Что же ты так мало радуешься, говорил, что Павел твой лучший товарищ, а приехал Павел — и как будто бы ничего не случилось.

Сорокин покраснел, а глаза его стали колкими.

— Ну, как служится в армии? — спросил Павел.

— Тоже не легко: всё друг друга подсиживают, того и гляди налетишь на неприятность. Зато платят хорошо, паек и обмундирование.

— Знаешь, — оживился Сорокин, — военным быть очень хорошо: везде почет, везде без очереди.

Когда Павел уходил, Катя, всячески желая сгладить натянутость, просила Павла заходить почаще и, в случае нужды, обращаться за помощью. Сорокин накинул шинель и проводил приятеля до конца переулка.

— Помнишь Лелю? — спросил он.

— Как же, помню.

— Вышла замуж и очень неудачно: из жалости, за какого-то прохвоста.

— А у тебя очень хорошая жена.

— Да, хорошая, — протянул Сорокин. — Знаешь, так много воды утекло…

Павлу вдруг надоело играть дальше комедию, он остановился около уличного фонаря и прямо посмотрел в лицо Сорокина. Тот вдруг весь съежился, как бы ожидая удара.

— Вот что, — сказал Павел, — я знаю, что в отношении всех нас ты держался во время ареста так, как надо, но, перед тем как выйти на свободу, ты всё-таки дал подписку?

Павел не сказал какую подписку, но Сорокин понял и, опустив глаза вниз, прошептал:

— Но ведь вас я не подвел.

— За это спасибо, — сказал Петр, протягивая руку. — О нашем разговоре я, конечно, никому не скажу — можешь быть вполне спокоен.

— Ты меня очень за это презираешь, Павел? — с трудом выговорил Сорокин, поднимая сразу осунувшееся лицо.

— Если ты себя держишь так же в отношении других, как в отношении нас, то только жалею, — ответил Павел, пожимая беспомощно лежащую в его пальцах руку.

Сорокин некоторое время постоял у фонаря в прежней согнутой позе, затем выпрямился и медленно, тяжелой походкой пошел домой.

Войдя и сев против Дмитрия Дмитриевича, Павел с удовольствием заметил, что в комнате адвоката ничего не изменилось, хотя в обстановке и не было ничего такого, что могло бы доставить удовольствие. Такой же кусок слоновой бумаги заменял абажур некрасиво свешивающейся с потолка лампы, тот же простой деревянный стол, та же шинель и не так уже постаревший Дмитрий Дмитриевич.

Так мы тогда и не проверили организацию, в которой состоял его племянник, — вспомнил Павел, — ничего, если за пять лет их не арестовали, то мы теперь уже этого дела не упустим.

— Очень рад вас видеть живым и здоровым после концлагеря, — заговорил Дмитрий Дмитриевич сухим официальным тоном.

Павел сразу насторожился. Комната и шинель не изменились, но с их владельцем что-то произошло.

— Да, помните наши с вами разговоры, — пустил Павел пробный шар, — не хотел я тогда быть активным и всё равно попал.

Адвокат недовольно опустил глаза и поежился.

— Ну, а вы как живете? — как бы не заметил этого поеживания Павел.

— Что мне еще надо? — искусственно оживился Дмитрий Дмитриевич. — Служу, вечерами посещаю кружок изучения истории партии и текущей политики. Кроме того, много сверхурочной работы — скучать некогда.

Павлу стало невыносимо тоскливо. — Ничего себе эволюция: пять лет тому назад он уговаривал меня включиться в активную контрреволюционную борьбу.

— И дает вам что-нибудь изучение истории партии? — с невольной иронией спросил Павел.

Дмитрий Дмитриевич сделал вид, что не заметил иронии и продолжал:

— Всюду теперь такой подъем, такой творческий энтузиазм…

— Я тоже проявлял творческий энтузиазм в концлагере, даже грамоту красного ударника получил.

— Вот видите, — подхватил адвокат, — и там заметен общий порыв.

— А что, вам тоже паек срезают, если вы работаете без порыва?

На этот раз адвокат не мог сделать вид, что не понимает насмешки, и рассердился. Обрюзгшие щеки и лысина покраснели, глаза стали враждебными.

— Я вас не понимаю, Павел, — сказал он сухо, — или вы идете в ногу с эпохой или будете отброшены в сторону и затоптаны. Надо понять, что история никогда не возвращается назад. Большевики существуют уже около двадцати лет и будут существовать и дальше, у них есть, как впрочем и у других, плохие стороны, но зато они делают очень много хорошего. Вы всегда были немного мечтателем. Покойница Вера Николаевна воспитывала вас в отрыве от реальной жизни. Я повторяю: история идет своей дорогой, уже половина населения страны состоит из ровесников октября, не помнящих старой жизни. Эта молодежь никогда не видала городового и верит в то, что ей внушается с детства.

Павел чувствовал, что какая-то бездна разверзается у его ног. Да, всё, что говорил Дмитрий Дмитриевич, было им самим продумано и перечувствовано, это было то, что его самого мучило ночами, но как этот человек, ходивший всегда в церковь и верующий в Бога и будущую жизнь, может в своих рассуждениях ограничиваться только временными, земными соображениями, — вот что казалось ему чудовищным. Если ровесники октября, воспитанные в замкнутом, порочном круге материалистической философии, могут читать историю партии, как Евангелие — это понятно, но Дмитрий Дмитриевич…

— Чапаев в фильме заставляет фельдшеров проэкзаменовать коновала на доктора, — сказал Павел, смотря прямо в лицо адвокату. — Это глупо и некультурно, но в этом есть здоровое стремление к совершенствованию. Ужас начинается тогда, когда доктора добровольно регрессируют до степени коновала, хотя бы и идя при этом в ногу с эпохой.