Кончив курить, Владимир встал.

Лидия Николаевна слегка застонала и проснулась. Владимир, не оборачиваясь, спросил, как она себя чувствует. Накануне у нее болела голова.

— Ничего, кажется лучше, — ответила она разбитым голосом.

Владимир знал, что мать страдает от того, что уже наступила старость, что, как женщина, она уже вышла из строя, что надвигается неизбежный конец. Лидия Николаевна, как все люди, жившие чувственной животной жизнью, боялась смерти. Владимир понимал это и последнее время сам всё больше и больше стал думать о неизбежной развязке. — Павел молодец, — думал Владимир, — при его образе жизни и настроениях умирать не страшно. Любовь и уважение к брату, даже гордость за то, что в этой бессмысленной и тяжелой жизни есть люди, смело выступающие на неравную борьбу, всё больше и больше укреплялись в сознании Владимира.

Павел молодец, — подумал Владимир еще раз с удовлетворением и вдруг вспомнил серьезные глаза Ольги Васильевны. Не мне, а ему ухаживать бы за этой женщиной… А что, в самом деле, если их познакомить? На минуту острое чувство ревности сжало сердце… Потом он вспомнил Зину, сцены ревности необходимость лгать и отговариваться. Когда-нибудь надо всё это распутать.

Лидия Николаевна встала, надела халат и, шлепая туфлями, прошла к туалету. В зеркале мелькнуло ее обрюзглое от сна лицо и голова в папильотках.

Какая мать по утрам безобразная, — подумал Владимир.

Войдя в комнату, Павел застал брата за работой. Взгляд его скользнул по засученным рукавам шелковой рубашки и добротному пиджаку, висевшему на стуле рядом… Чорт его знает, хожу до сих пор оборванцем, надо одеться, а как это сделать, неизвестно.

— Как всегда, занят, — сказал он, протягивая Владимиру руку.

— Сейчас кончу, — ответил тот почти ласково.

— Не мешаю?

— Я тебя всегда рад видеть.

Павел сел.

— А где тетя Лида?

— Обед готовит.

Павлу стало неприятно, что он опять попал к обеду: подумают, что нарочно так прихожу. В душе поднималась горечь. Настроение у Павла было неважное. Всё больше и больше тяготила мысль, не слишком ли он замарался работой на канале. Надо уходить, — думал он почти с таким же чувством, с каким Владимир думал о том, что надо распутать отношения с Ольгой Васильевной и Зиной.

Кончив чертеж, Владимир осторожно расправил засученные рукава и сел напротив брата, прямо уставив на него синие тоскливые глаза.

— Думаю уходить с канала, — сказал Павел.

По лицу Владимира пробежала тень — только устроился и опять что-то затевает. Павел уловил эту тень и рассердился.

— Я поступил на канал только с целью прописаться под Москвой.

У него всегда всё размеренно, целеустремленно и смело. Владимир почувствовал гордость за брата: он, наверно, никогда не запутывался в личных делах так, как запутался я…

— Ты бы хоть дал себе небольшую передышку после концлагеря, — сказал Владимир.

— В моем положении самое опасное давать себе передышку, — ответил Павел.

— Знаешь что, мы сейчас с тобой пообедаем и пойдем вместе, я хочу тебя познакомить с одной дамой. Ты не думай, — вдруг покраснел Владимир, — не такая, как мои обычные, тебе будет любопытно.

Павел с сомнением взглянул на запыленные сапоги и поношенные черные галифе и, внутренне досадуя, ответил:

— Ну что же, я сегодня весь день свободен — пойдем.

Тяжелая дверь парадного открылась и на пороге, жмурясь от внезапно ударившего в лицо света, появилась высокая блондинка. Увидев молодых людей, она смутилась, наклонила голову на бок и вопросительно посмотрела на Владимира.

— Я уже говорил вам о своем брате, это и есть Павел Истомин.

— Зачем он меня с ней знакомит? — Павел почувствовал неловкость.

— Пойдемте в тень, тут рядом небольшой парк, — сказала Ольга Васильевна.

На желтой, заросшей по бокам травой дорожке трепетали тени нежных весенних листьев, пахло сыростью.

Павла охватило жгучее, беспокойное ощущение, что он уже раз был в этом парке. — Да, вспомнил! В деревне, в год смерти матери, мы с Натой, пошли на станцию, там был похожий парк.

— О чем вы так задумались? — Павел даже вздрогнул от этого чужого голоса.

— Просто мне показалось, что я когда-то уже был здесь.

— А знаете, со мной это тоже бывает, — сказала Ольга Васильевна, — когда я попадаю в новые места, мне часто кажется, что я уже их раньше видела, — говорят, что есть учение о переселении душ.

Павлу стало досадно: ломается и интересничает.

— По Марксу вообще никаких душ нет, стало быть, и переселение их невозможно, — сказал он с иронией.

Ольга Васильевна не рассердилась, не обиделась, но как-то вдруг съежилась и погасла. Павлу стало жаль ее, она, действительно, думает то, что говорит.

Все трое остановились около серой скамейки.

— Итак, что мы будем сегодня делать? — спросила Ольга Васильевна.

— Я должен извиниться и оставить вас, — неожиданно сказал Владимир деревянным голосом, — у меня срочная работа.

Ольга Васильевна вопросительно посмотрела на него.

— Вы меня простите, я, действительно, должен уходить, — Владимир наскоро пожал обоим руки и зашагал по желтой, заросшей с боков дорожке.

Что же это такое? Сватать он меня, что ли задумал? — рассердился Павел, но сейчас же сдержался: не хотелось обижать Ольгу Васильевну.

— Давайте посидим в тени, здесь так хорошо, — сказал он.

Ольга Васильевна села, смущенная странным поступком Владимира.

— Брат ваш много рассказывал мне о вас, он вас очень любит.

— Мы росли вместе, — ответил Павел, не зная о чем говорить. — А вы давно уже знаете брата?

— Около полугода. Знаете, вы меня простите за откровенность, — вдруг, повернулась она к Павлу, — я знаю, что вы имеете на Владимира большое влияние… Это так, я в этом уверена, я его тоже несколько узнала за эти полгода, он очень несчастный… запутавшийся в жизни человек, ему надо помочь, он этого заслуживает и только один вы можете это сделать.

Павел ожидал чего угодно, но не такого оборота дела.

— Я знаю, — продолжала она, с трудом преодолевая природную застенчивость, — что у него есть очень старая связь с одной бывшей одноклассницей. Это, конечно, не мое дело, но я уверена, что он должен на ней жениться, иного выхода ему нет. Но ему надо помочь, и сделать это можете только вы.

Ольга Васильевна замолчала, вдруг совсем успокоившись.

Павел попал в затруднительное положение. Житейский опыт его был велик, но не в этой области. Может быть, она сама влюблена во Владимира и весь этот странный разговор вызван ревностью? Но то, что она сразу успокоилась, говорило об обратном.

— Откровенность за откровенность, — сказал он, — я не знаю личных дел брата, но, конечно, если что-либо смогу сделать, то сделаю, тем более что, по моим наблюдениям, он во многих отношениях стал изменяться к лучшему.

— Простите меня за не к месту начатый разговор, — поднялась Ольга Васильевна, — а сейчас мне пора идти. Если вздумаете ко мне зайти, вот вам мой адрес. Я и мама будем очень рады. — Она пожала крепко, по-мужски, руку Павла и пошла по той же дорожке, по которой незадолго перед этим уходил Владимир.

— Разрешите вас проводить, — догнал ее Павел…

Григорий работал на постройке электростанции. Ему с самого начала не повезло в том отношении, что он сумел устроиться только у самой Волги, слишком далеко от Москвы, чтобы пытаться прописываться и уходить с канала. Зато Григорий решил стать настоящим специалистом. Расчет Григория состоял в том, чтобы после окончания строительства остаться работать на построенной им электростанции. Он подобрал очень хороший штат сотрудников. Главным помощником у него был старый опытный монтер, старообрядец. Счетовода, бывшего чекиста, Григорий сумел отправить с этапом под Москву, куда брали, главным образом, «социально близкий» элемент, и заменил его другим старообрядцем, приятелем монтера. Остальной штат состоял сплошь из 58 статьи. Непосредственное начальство Григория — начальник работ участка — был, к счастью, старый специалист, не стремившийся ни к какой карьере, а, наоборот, старавшийся держаться незаметнее.