Почему именно товарищу Слонову? Формула из противной, но безобидно общей делалась опасно конкретной.

Павел хотел порвать протокол, но товарищ Слонов с ласковой улыбкой спрятал его в портфель.

— Итак, товарищ Истомин, мы теперь с вами друзья. Через неделю вы нам привезете автобиографию и характеристики знакомых.

— Автобиографию — да, характеристики знакомых — нет, — зло ответил Павел.

— Ну, об этом у вас будет время подумать… Итак, через неделю!

Оба измученных следователя, видимо, радовались, что как-то закончили дело с Павлом.

Выйдя на улицу, Павел почувствовал себя более несчастным, чем если бы получил приговор на 10 лет концлагеря.

Было уже утро. Дворники мели тротуары, появились первые прохожие. По небу бежали обрывки серых облаков.

Дверь открыла Оля, пошатнулась, судорожно обняла Павла и, стараясь не разбудить соседей, на цыпочках прошла в комнату. Анна Павловна сидела на диване, закутавшись в шаль. На этажерке около дивана стояла икона Николая Чудотворца и догорала лампадка — обе женщины целую ночь молились.

— Ну, как? — спросила Оля тревожным шопотом.

— Не так плохо, — с трудом ответил Павел, — напутал немного с протоколом.

Оля болезненно вздрогнула и впилась в мертвенно бледное лицо Павла. Павел рассказал все со всеми подробностями.

— Я боялась чего-нибудь гораздо худшего, — успокоенно прошептала Оля, — когда ты вошел, у тебя было такое лицо… Ну поешь скорее, — захлопотала она, — а мне на службу.

Анна Павловна перекрестилась на икону и вышла приготовлять завтрак. Павел и Оля опять сели.

— Говори скорее, кого и о чем предупреждать, — заговорила Оля торопливо деловым, почти спокойным голосом.

— Все связи мои с Николаем прерываются на неопределенное время, его специально предупрежу сам. Все мои связи переходят к Борису. По дороге на службу зайди на автомат и передай Любе тревожный сигнал.

К вечеру вся группа знала о случившемся.

Беда никогда не приходит одна.

Работая в библиотеке редакции, Павел поднял голову от рукописи и вдруг встретил взгляд очень знакомых, внимательных глаз. Это были глаза ищейки — острые, неестественно напряженные, бегающие.

Высокий молодой человек стоял на другом конце комнаты около полуоткрытой двери и внимательно смотрел на Павла. Черные шкапы нахмурились, свет тусклого дня еще потускнел. Павел сразу понял, что попался: но в чем и как, еще сообразить не мог. Кто это?.. Павел, наконец, вспомнил: да, это он… Конец НЭП-а, вечер у Наты, танцующие пары и этот расхлябанный и вызывающий — это Сергей, родственник Наты, сотрудник уголовного розыска, поклонник ее сестры. Молодой человек, повидимому, тоже узнал Павла — теперь он радостно улыбался и дружески подмигивал.

— Здорово! Как живешь? — спросил Павел, принимая грубовато дружеский тон, которым он обыкновенно разговаривал с подобными людьми, и одновременно выходя в вестибюль, где их разговор не мог быть никем услышан.

— Ты ведь был арестован? — Сергей глядел с любопытством.

— Был… — Павел прямо посмотрел в бегающие глаза, они еще больше забегали и опустились.

— Работаешь здесь?

— Работаю. А ты?

Сергей запнулся, отвечая.

— Я теперь ушел из уголовного розыска. Я тут в фотолаборатории.

— Бываешь попрежнему у Тумановых?

— Нет, они ведь повыходили замуж. Разговаривать больше было не о чем.

Павел хотел сразу предупредить о случившемся Антонину Георгиевну, но на беду она была нездорова и не пришла в этот день на службу. Работа у Павла не клеилась, он сдал книги и вышел. Надо сегодня же зайти к Антонине Георгиевне.

Когда Павел кончил рассказ, карие глаза Антонины Георгиевны стали совершенно черными. Застал он ее в кресле, завернутую в плед и одетую в фуфайку: грипп второй день ломал ее.

— Устала я от всего этого, — неожиданно вырвалось у нее, — неделю тому назад арестовали несколько бывших эсеров, они все давно не занимались никакой политикой, кое-как жили переводами, литературно-справочной работой…

— Бог милостив, — грустно заметил Павел, — всё проходит, пройдет и это трудное время.

— Вы в Бога верите?

— Верю.

— А я не верю… Вы счастливый, у вас есть какая-то надежда — просвет какой-то. Ну, это всё ерунда, — упрямо тряхнула головой Антонина Георгиевна, — дня через два поправлюсь. Если он донесет, конечно, будет скандал, но не унывайте, что-нибудь выдумаем.

В кабинете Павла встретил заместитель главного редактора, недавно принятый на службу: не писатель, не журналист, не филолог, а бывший военный, ловкий, пронырливый человек лет тридцати пяти.

— Товарищ Истомин, я хотел вас спросить… — заместитель сделал неприятную паузу, — действительно, вы были судимы за контрреволюцию?

— Это вам Сережка рассказал? — спросил Павел.

Такого оборота дела зам. не ожидал. Кроме того, в тоне Павла было что-то независимо панибратское, заставляющее думать о наличии заручек и связей. Глаза зама посмотрели в сторону.

— Видите ли, товарищ Истомин, — переменил он настойчиво деловой тон на интимно дружеский, — я спрашиваю вас только потому, что вы так давно связаны с нашей редакцией, а мы до сих пор ничего не знали. Собственно нам самим до этого нет дела, но вы сами понимаете — бывают разные проверки…

Павел очень хорошо понимал, какие бывают проверки. Делать было нечего, игра была проиграна.

— Я попрошу вас зайти к начальнику отдела кадров и заполнить анкету.

Павел вышел из кабинета и направился к тому самому столу, где несколько лет назад получил анкету, так во время уничтоженную Антониной Георгиевной.

— Мне надо заполнить анкету, дайте, пожалуйста, бланк, — сказал он деревянным голосом тому же голубоглазому блондину, с которым разговаривал тогда. По выражению удивленных глаз, Павел понял, что тот еще ничего не знает. Ясно, что заместитель редактора не связан непосредственно с НКВД, — решил Павел.

По мере того, как Павел писал ответы на бесконечные вопросы анкеты, ему делалось все больше и больше тошно, безысходная тоска охватывала сердце. Железное кольцо рабства безжалостно смыкалось у его шеи. Пять лет борьбы, выдержки, нечеловеческого напряжения — всё было уничтожено сразу. — Если пойти и дать согласие на секретную работу в НКВД, они сразу ослабят нажим, — подумал Павел с отвращением, — добро бы так поступали со мной одним…

Перед глазами встал образ школьного приятеля Анатолия… гроб поперек комнаты и недоверчивое измученное лицо сестры Анатолия. Да, большевизм — это сифилис, от которого гниет не тело, а душа русского народа: это не просто порабощение, это — попытка морально разложить целый народ. Даже татарское иго было лучше. Война, только война, как страшная хирургическая операция, может уничтожить источник болезни.

Павел подписал анкету и передал голубоглазому мужчине: тот быстро прочел ее, дошел до параграфа о судимости — кашлянул от неожиданности, покраснел и, не глядя на Павла, схватив анкету, скрылся в кабинете директора.

Павел медленно, как раненый, повернулся и пошел к выходу. На лестнице его нагнала Антонина Георгиевна — старая революционерка была сегодня в форме: озорные глаза блестели, как уголья, о душевном упадке и помину не было.

— Я сейчас от главного редактора, выдержала за вас отчаянный бой, с самостоятельного договора вас снимают, но удалось уговорить его присоединить вас к договору, заключенному Феоновым. К сожалению, большего сделать не могла, да и это уже кое-что.

Павел остановился в нерешительности. Да это было уже кое-что, но… Феонов, коммунист, ловкач и совершенно беспринципный человек, набирал работ столько, что сам справиться не был в состоянии — дело ясное, всю черновую подготовительную работу должен будет делать Павел, а Феонов поставит на книге свое имя, напишет предисловие в марксистском духе, вставит в текст свои рассуждения и получит львиную долю гонорара… да, всё-таки это было кое-что…

— Вы недовольны?