7 октября 1944

Моя родная!

Я уже во втором госпитале. За окном широкий, медленный, как его называют болгары, "Белый Дунай". По нему пароходы ходят до Одессы. А от Одессы трое суток поездом — и Москва. Отсюда я уеду завтра. Вчера прочел "Философию этики" по-болгарски. Очень интересно, но много неполного и неверного. Очевидно, такие сложные вещи, как причины и законы человеческого поведения, объяснить полностью нельзя. Но об этом я поговорю потом. А сейчас всего хорошего. Борис.

8 октября 1944

Моя родная!

Сегодня или завтра утром уезжаю на сан-поезде отсюда. Вероятно в Россию. Вчера была перевязка, и доктор сказал, что это дело не меньше, чем на два месяца. В общем мне бы только попасть в Одессу. Со мной вместе один раненый летчик, и он устроит нас обоих на самолет до Москвы. А в Одессу мы попадем во что бы то ни стало, если не довезут, сами доберемся. Плохо то, что мы оба не можем ходить. Итак, жди. Если не приеду, значит придется ждать довольно долго, пока не вылечусь окончательно. Поживем — увидим. Б.

15 октября 1944, г. Тульча, Румыния

Моя родная!

Мне не везет. Проехал две страны и на границе России лег окончательно в госпиталь. Дальше меня не повезли, а добираться самостоятельно я еще не могу: на костылях далеко не уйдешь. Лежать мне здесь месяца полтора, так что можешь написать пару писем. Лежать довольно скучновато, но в общем неплохо. Даже книги есть. Война кончается, так что жди. А пока — лежу, читаю, курю.

Б.

17 октября 1944.

Лежу, читаю, курю. Прочел "Блуждающие звезды" Шолом-Алейхема. Очень хорошо. Скоро будет нечего курить — сигареты кончаются. Пишу небольшую вещицу, вроде поэмы. Надеюсь привезти ее домой сам. Если нет — пришлю.

На другой день. Вчера вечером прочел биографию Спинозы. Довольно интересно. Он считал, что истинное счастье человека заключается в искании и познании истины, т. е., говоря по-нынешнему, в научной деятельности. Это неверно. Здесь все зависит от темперамента. Всякая работа, всякий образ жизни, наслаждения, которые полностью захватывают духовные и физические силы человека, создают счастье. Во время боев, непрерывно рискуя, при предельном напряжении всех сил я был счастлив. Почему курить приятно? Никотин заставляет сердце биться быстрее, ты возбужден, возникает искусственное волнение, а это наполняет жизнь. После одного боя в Бессарабии, когда мне пришлось не с далекого расстояния, а в упор, т. е. почти расстрелять, нескольких немцев, наступила реакция, подавленное настроение, нечто вроде угрызения совести. Но после полумесячной передышки мне опять захотелось в бой. И когда где-то наши воюют, а я сижу в тылу, мне завидно. Это абсолютно то же самое, как когда азартный игрок не может спокойно смотреть на игру: руки чешутся и хочется поставить. Но теперь, когда я уже три недели живу в спокойной обстановке, читаю, пишу, — мне страшно не хватает умственной работы, настоящего дела. Ты знаешь, моя родная, что скоро мой день рождения. Мне будет 23. Это ужасно много. Я столько времени потерял. Но я не жалею. Я увидел три страны. Я прошел Румынию, Болгарию, Югославию и имел глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать. Я лучше узнал людей и себя. Я никогда не смогу жить спокойно: мне надо, чтобы что-то захватывало меня целиком. Потом я узнал, что я ничего не боюсь. Это не хвастовство. Я узнал настоящую дружбу. Я понял теперь, что те, кого я раньше считал друзьями, даже С.Л., — просто приятели, что настоящая дружба явление гораздо более редкое, чем настоящая любовь. Сашка был настоящим другом и исключительным человеком. Когда-нибудь я расскажу тебе о нем подробнее.

Нога моя потихоньку заживает. В последние дни стал опять плохо слышать на правое ухо. Дело в том, что, — я тебе не писал в свое время, — на "Малой земле" у Днестра я был контужен снарядом и тогда временно потерял слух на одно ухо. Потом прошло, но не совсем. Вот и все мои новости. Целую.

Б.

19 октября 1944

Моя родная!

Вчера я написал тебе большое письмо. Боюсь, что ты не так меня поняла. Война страшная, жестокая вещь. Она противна человеческому разуму и унижает человеческое достоинство. Но азарт боя, желание риска не связаны с рассудком. Это просто жажда полноты жизни, напряжения духовных и физических сил. Я не вижу большой разницы между смертельным риском, игрой в очко и решением захватывающей научной проблемы. Не знаю, понимаешь ли ты меня. Думаю, что нет. Наверное, я сумасшедший, и мне воевать нельзя. Сашка тащил меня после ранения, ругался и говорил, что больше меня не пустит в бой, а сам полез. Больше этого не будет. Война кончается. До сих пор мне везло. Повезет и до конца. Целую. Б.

21 октября 1944

Моя родная!

Я пишу тебе каждый день, потому что больше мне нечего делать. Читаю много, но книг мало. Пишу довольно много. А в общем скучно. Вчера долго играл в преферанс. Выиграл. Сегодня думаю кончить маленькую поэмку. Если кончу — завтра напишу ее тебе. Я хотел сперва написать ее о Сашке, но не смог. О нем я не могу думать спокойно. Сегодня я читал весь день статью Толстого "Что такое искусство?". Читал не в первый раз. Вкратце его основные выводы можно выразить так: то произведение искусства хорошо, которое, во-первых, служит нравственно- религиозным целям, так сказать, Добру с большой буквы, а, во-вторых, понятно всем без исключения. На основе этого он рассматривает и отрицает все новое искусство и литературу. Противоречий у него масса. Я не согласен почти ни с одним словом. Но дело не в этом. Я задумался над тем, что же такое в самом деле искусство; почему мы называем одно произведение искусства хорошим, а другое плохим; что такое красота? И с удивлением обнаружил, что раньше, до войны, я или не имел на это определенных взглядов, или думал совершенно по-другому. Я об этом думал вчера весь вечер, большую часть ночи и сегодня. Конечно, это оттого, что мне нечего делать. А вопрос, хотя я и не имею к искусству никакого отношения, интересный. И вот, что я думаю сейчас по этому поводу. Произведение искусства (роман, рассказ, стихотворение, картина, музыка, созданный актером образ и т. д.) ставит своей целью изобразить определенную область действительной жизни, будь то внутренний или внешний мир человека, чувство, природа, взаимоотношения людей и т. д. Произведение искусства не только изображает, но и дает оценку автора. Беспристрастных произведений искусства нет и не может быть: уже в самой точке зрения, в том, как показывает, кроется оценка. Автор стремится заразить нас этой оценкой, чувством, которое он хотел выразить. Причем делает это не убедительными рассуждениями (это область науки, а не искусства), а с помощью образов и всевозможных приемов заставляет нас переживать те чувства, которые он переживал. С помощью искусства он передает нам свои чувства, ставит нас на свое место, заставляет смотреть на пейзаж, например, с его точки зрения, вкладывает в пейзаж свои ощущения, — и пейзаж вызывает чувство грусти. Это — пример. И хорошо то произведение искусства, которое возможно лучше и полнее добивается этого. И безразлично, какое чувство он выражает, важно, сумел ли он нас им заразить. И насколько. Когда мы смотрим, переживаем действительность, обычно наше внимание разбрасывается, мы редко испытываем какое- либо чувство в полную меру. Настоящее произведение искусства заставляет нас напрягаться до предела. Мы волнуемся, оно захватывает нас целиком, а это всегда наслаждение, потому что единственное настоящее наслаждение человека, единственное, к чему он стремится и чего очень мало кто добивается, это жить полной жизнью, быть захваченным до предела. Когда я читаю хорошую книгу (смотрю хорошую картину, актера и т. п.), я захвачен целиком, думаю, чувствую вместе с творцом и живу так полно, как очень редко в реальной жизни. Разве что сам творю, решаю научную проблему или испытываю азарт боя. Только с этой точки зрения и можно оценивать произведение искусства. А что такое красота — я не знаю. В искусстве красоты вообще нет. А в жизни это настолько субъективно, что об этом нельзя рассуждать. Вот и все. Я надоел, наверное. Нога моя заживает. Жду писем. Целую. Б.