Марина стояла у окна, внешнее стекло которого было наполовину замёрзшим, закутав плечи в серую шаль, и смотрела на тёмный силуэт стоящего напротив дома, на котором кое-где просматривались мутные пятна окон. Было ещё довольно рано, но отсутствие электричества кардинально изменило образ жизни горожан. Что прикажите делать тёмными зимним вечерами при свечах? И даже не заикайтесь о романтике!

Отойдя от окна, Марина повесила шаль на спинку стула, сняла махровый халат и бросила его на шаль. Оставшись в длинной ночной сорочке, она зябко передёрнулась, задула свечу, и поспешно забралась под одеяло, натянув его по самые глаза. Сначала она покрылась мурашками и сжалась от соприкосновения с холодной тканью постельного белья, невольно начав прерывисто дышать, но потом, постепенно согреваясь, она расслабилась. Окончательно согревшись, Марина подоткнула одеяло под подбородок и глубоко вдохнула прохладный воздух комнаты. Спать совершенно не хотелось. И снова, в который раз, её заполонила невероятная тоска. Сложив руки под грудью и сжав их вместе, она напряглась, пытаясь не заплакать. Не получилось.

То, что произошло с Горском-9 осталось загадкой для всех. Правда, те, у кого там жили родственники или знакомые, считали, что произошла серьёзная авария на ядерном реакторе, и власти замалчивают эту информацию, чтобы избежать паники и прочих проблем. Власти действительно молчали. Ну, нельзя было объяснить, как это возможно – «потерять» целый город. До него просто не могли добраться. Он просто исчез.

Горска-9 не коснулась волна переименований «почтовых ящиков». Ему не успели дать какое-нибудь банальное название, типа «Зеленск» или «Северск». Но на совете городской общины, перед самым Новым годом, было принято решение, переименовать город в Кристенбург. Это название было как абсолютно естественное. Главой города был выбран уважаемый библиотекарь. Постепенно в городе устанавливался новый уклад, основанный на наиболее пригодных для существующих условий принципах.

Вначале февраля в Кристенбурге сожгли первую ведьму.

Это был микрорайон (хотя точнее его было бы назвать – «нанорайончик» ), расположенный, по сути, за пределами города, по соседству с большой промзоной. Уже кончался частный сектор – эта городская деревня – проезжалось небольшое садовое общество, уже появлялось впечатление, что выехали за город (на трамвае, между прочим! ), и тут появлялись «чисто городские дома».

Городские, конечно, только города годов этак сороковых-пятидесятых прошлого века. Ты будто реально попадал в то время. Двухэтажные небольшие домики с облупленными стенами, в окнах, по большей части, деревянные рамы, разделённые на четыре, а то и на шесть частей; а если где стояли стеклопакеты, так это только подчёркивало убогость дома, воспринимаясь как бельма.

Если смотреть на этот район на карте, он может даже показаться симпатичным, хоть и неуместным в своём окружении. Округлая граница района с одной стороны, «венчаемая» городской клинической больницей, на которую вообще не ожидаешь там наткнуться. В центре района стоит типичный советский ДК, а фасады домов, обрамляющие небольшую площадь перед ним, хорошо покрашены и украшен современными вывесками, которые смотрятся тут как нечто мало уместное.

Но стоит свернуть с площади на узкие улочки… Хорошо ещё, что они засажены деревьями, тенисты. Но эти дома… Даже представлять не хочется, как в них живётся, и просто не верится, что «в этом» можно нормально жить. И ведь очевидно, что там (или тут? ) живёт немало людей. Как живёт? Честно говоря, даже представлять не хочется.

Он был в этом районе всего один раз, в двенадцать лет – его бабушка ездила к своей знакомой и взяла его с собой. Ему там (или тут? ) совсем не понравилось. «Конченое» место. По его мальчишескому представлению жить в таких домах могли только глубокие старики. Он даже удивился, когда из одного такого, ободранного, дома выскочила довольно симпатичная девчонка; он тогда уже обращал довольно пристальное внимание на девчонок. Ему просто не поверилось, что «такая» может жить в «таком».

И уж точно он не думал, что ему самому, в сорок пять долбаных, придётся жить в «таком».

Его большие проблемы закончились продажей хорошей машины, приличной квартиры в престижном, хоть и спальном, районе, отдачей большей части денег, и остатком себя в налипающем ворохе проблем мелких. Надо было где-то жить, например.

На новой – «дохлой», но необходимой – работе он открыл в Гугл-карты карту города, чтобы прикинуть, где в городе можно подешевле купить жильё. В конце концов, он наткнулся взглядом на кажущееся неуместным в том месте карты правильной формы пятно микрорайона. Вспомнив своё детское впечатление, он криво усмехнулся и решил.

В результате некоторой активности была куплена – очень недорого – квартира на втором этаже ожидаемо облезлого дома. Впрочем, дом немного отличался от большинства домов этого района – его неширокий фасад искривляли аж два эркера. Дом мог бы казаться даже симпатичным – он на удивление не казался облезлым, просто коричневая краска, которой он некогда был покрашен, сильно выцвела – не стой он в таком окружении. От узкой, очевидно тихой (как славно, да?! ) улицы его отделял довольно большой квадрат того, что могло быть хорошей лужайкой, и даже «английским газоном», но было просто поросшей травой «поляной», с мусорными бачками и небольшой свалкой при дороге. По сторонам, ближе к дороге, стояли «более простые», и более облезлые, дома.

Вход в дом (назвать это «подъезд», или тем более «парадное» – было невозможно) располагался с другой стороны, так что дом нужно бы обходить, оказываясь не во дворе, как можно было ожидать, а на небольшом, пустом, пространстве между домом и гаражами, за которыми были земельные участки, где жильцы могли что-то сажать. Так что он теперь и огородничеством мог заниматься! Смешно.

В подъезде (как он про себя, по привычке, продолжал определять это пространство) на второй этаж вела узкая деревянная лестница, которая каким-то образом сподоблялась быть одновременно подгнившей и скрипучей. Квартира была «двухкоморочной» – правда, одна «каморка» была с эркером, – с маленькой кухней. Межкомнатные перегородки были из дранки, замазанной раствором и штукатуркой, и заклеенными обоями. Согласовав (за небольшую взятку) с управляющей компанией, он нанял таджиков, которые снесли все перегородки, превратив квартиру в этакую «студию». Вполне себе…

Благо, деньги на квартиру ушли не все, так что можно было позволить, хотя бы элементарный, ремонт, с заменой сантехники и постилкой линолеума. А вот пластиковые окна он ставить не стал. Во-первых, зачем? Тишайший район! Без малого – кладбищенский. К тому же, он видел в соседних домах, как смотрятся стеклопакеты в их стенах. Не пойдёт!

Когда закончился ремонт, он перевёз ту небольшую часть мебели, что оставил себе из проданной квартиры и некоторое время хранил на даче знакомого. Кресло, диван, шифоньер, и оставшийся от второй жены комод, на котором вполне умещались небольшой ЖК-телевизор и аудиосистема. Ну, и ещё стиралку-автомат – радость облегчения для одинокого мужика, – с подключением которой пришлось повозиться.

Кресло он поставил в эркер, боком, чтобы можно было, сидя в нём, смотреть в окно. Видеть там, правда, особо нечего, но всё-таки что-то есть в смотрении в окно. Диван он сразу разложил и застелил постельным, намереваясь так и оставить постоянно. Свободного пространства оставалось предостаточно, что ему искренне нравилось. Правда, потрёпанная кухонная мебель, оставшаяся от прежних хозяев, вносила некоторый диссонанс в обстановку, стоя в «кухонном» углу, но менять её он не собирался. Его всё устраивало

Его соседкой по площадке оказалась пожилая женщина – в возрастном ранжире «за шестьдесят», – которая всё ещё пыталась выставить свою женственность, обильно пользуясь косметикой. На его взгляд, это было слегка смехотворно. Он вообще не любил пожилых женщин. Как вид. Когда-то он услышал афоризм, который ему очень понравился: «Баба-дура – это ещё терпимо, и даже может быть прикольно, но вот баба-дура, возомнившая себя умудрённой жизненным опытом – это пипец!».