Практически в любом городе есть улица Ленина. И она всегда достаточно длинна, чтобы на ней был дом номер 16. И если этот дом – жилой, в нём обязательно будет квартира номер 4.

В этом городе это была кирпичная «хрущёвка», с продовольственным магазином на первом этаже, так что четвёртая квартира была на втором этаже. Дверь подъезда не была даже железной, не говоря уж о кодовом замке или домофоне; она висела на полутора петлях, вызывая раздражённый интерес насчёт срока своего падения.

Поднявшись по пологим ступеням в обрамлении ободранных панелей грязно-светло-зелёного цвета, он встал перед железной, грубо сделанной, дверью с большой трафаретной четвёркой некогда белого цвета. Он простоял перед дверью минуты три, прежде чем позвонить.

Дверь открыла миловидная девушка небольшого роста, в возрастной неопределённости «в районе двадцати». Одета она была в лёгкий халат персикового цвета, чуть не доходящий до колен со слегка более тёмными чашечками.

Как только дверь открылась, он ощутил тот самый щелчок, после которого всегда всё было как надо.

– Привет, – сказал он, переступая порог и закрывая дверь.

– Привет, – тихо ответила девушка. Ни в её тоне, ни в её взгляде не было ни малейшего недоумения, которое, вроде бы, должно безусловно быть. Так было всегда – его принимали как нечто само собой разумеющееся. Когда случался щелчок при открывании двери квартиры номер 4, дома 16 по улице Ленина.

Закрыв за собой обе двери, он снял рюкзак, поставил его на пол, старательно вытер кроссовки о коврик и прошёл из прихожей в большую комнату. Квартира была двухкомнатной, что называется «большой трамвай».

– Найдётся, что поесть? – спросил он, обернувшись к девушке, которая стояла в дверях прихожей, глядя на него с каким-то слабым интересом.

– Жареная картошка, – ответила она. – Подогреть?

– Да. И чай, пожалуйста.

Она прошла на кухню. Глядя ей вслед – куда-то в район талии, а потом, намеренно уведя взгляд от ягодиц, на шею и плечи, где колебался толстый «хвост» тёмных волос, – спросил:

– Тебя как зовут?

– Марина, – ответила она, не оборачиваясь. – А тебя?

– Артур, – назвал он первое пришедшее на ум имя.

– Не Пирожков, часом? – на этот раз она обернулась, чтобы взглянуть на него с насмешливо-вопросительным выражением.

– Нет, – ответил он несколько недоуменно. – А почему именно эта фамилия пришлась тебе к моему имени?

На этот раз она посмотрела на него с лёгким удивлением, потом отвернулась к плите, сказав:

– Не бери в голову. Издержки просмотра зомбоящика.

Он сел за стол. Марина включила стоящий на кухонном столе электрочайник, достала из шкафа бокал и пакетик с чаем, спросила:

– Тебе сколько сахара?

– Четыре ложки, пожалуйста.

– Сладкоежка?! – искренне улыбнулась она.

– Ага! – улыбнулся он в ответ.

Пока подогревалась картошка и закипал чайник, Марина нарезала мягкий, чуть серый, ароматный хлеб.

– Одно из немногого, что мне нравится в нашей современности – это разнообразие вкусов хлеба, – сказал он, с явным удовольствием вдыхая запах взятого им куска.

– Моя мать говорит то же самое, – сказала Марина.

Подав ему тарелку с картошкой и бокал дымящегося чая, Марина спросила:

– Солёные огурцы дать?

– Да, пожалуйста.

Он размеренно ел, получая удовольствие от сочетания горячей картошки и хорошо маринованных огурцов, и ощущением кипятка мягким нёбом и горлом. Она сидела напротив, глядя на это с чуть подёрнутым чем-то спокойным выражением. В конце концов, она тихо сказала:

– Шиза какая-то.

– Что именно? – спросил он, проглотив прожёванное и поднося бокал к губам.

– Да вот это всё, – сказала она, не меняя тона. – Приходит незнакомый мужик; я его мало, что впускаю, так ещё и кормлю. Того гляди, он секса потребует, так я и это ему со спокойной душой дам. Ни дать, ни взять – шиза.

– Не волнуйся. Секса я не потребую, – сказал он, прежде чем откусить хлеб.

– А что так? – спросила она с оттенком того выражения, значение которого у женского пола – любого возраста – всегда так трудно определить с точностью.

Сделав большой глоток, он сказал:

– Видишь ли, я подвинут на больших титьках. С юности. Если не с детства. Так что размеры меньше третьего… – он снова хлебнул чай.

– Стало быть, я не в твоём вкусе. А то бы….? И дала бы? – в вопросе был оттенок опасения.

Он утвердительно кивнул. Если он хотел – он получал. Кое-где по этому адресу проживают чертовски титястые особы. Впрочем, сказать по правде, он иногда «пользовал» и вполне «средненьких». Но это никогда не было насилием. И всегда достаточно зрелых. Молоденьких – никогда. Он, конечно, циник, но не изверг. Марина была ему очень симпатична. Он как-то понимал, что она – не девственница, и секса не чурается, но он не хотел с ней, даже если бы не по прихоти (а всё-таки, всё, происходящее от него по этому адресу, было не естественно).

Поев и поблагодарив, он спросил:

– Деньги найдутся?

– Тысяч шесть, наверное, – ответила Марина, чуть прикинув в уме.

– Я возьму четыре. Будь добра.

Марина пошла за деньгами в дальнюю комнату. Когда она вернулась, он уже стоял в прихожей, надевая рюкзак. Она протянула ему несколько пятисоток.

– Вот.

– Спасибо. – Он взял деньги и, не считая, сунул в карман куртки. Он был уверен, что там – восемь купюр.

– Ты ещё придёшь? – спросила она трудно определяемым тоном.

– Нет. Я в вашем городе проходом.

– Честно говоря, это успокаивает, – сказала она всё тем же тоном.

– Прощай.

– Угму, – буркнула она, кивнув.

Спускаясь, он слышал как Марина, с лёгким лязгом, закрыла железную дверь, а потом, еле слышно, внутреннюю. Он не знал, что происходит с его «хостами» после его ухода, но почему-то был уверен, что остаётся всё нормально. Даже с теми женщинами, которые… подчинялись его желанию. Это – неправильно, конечно, но не патологично, в принципе.

И в этом городе ему повезло. В предыдущем по адресу живёт конченый алкаш, так что с «домашней кухней» вышел облом. Да и на подростков натыкаться приходилось. И на пустые квартиры. Что ни говори, повезло.

Ты таки запал на девку! Понра-а-авилась ведь?! Захотел же?! Да, ты не стал её «пользовать». Но ведь не отказался бы, если бы «нормально»? И отсутствие больших титек не испортило бы тебе «обедни». Так ведь?! Да, ты осознаёшь, что, по возрасту, она тебе в дочки годится. Но вспоминаешь ты её совсем не по-отцовски.

И как было бы здорово спать, голым, в постели с ней, а не одетым чёрт-те где и чёрт-те на чём. И, накрывшись одеялом с головой, ощущать тепло и запах её тела. Это тебе не с полотенцем на роже спать. Да и просто, что бы рядом… проживать…

Ладно, не хочешь «брать грех на душу» – и хрен с тобой! Иди, вон, хоть сдрочни, прикинув – брито у неё ТАМ, или нет. Хоть какое-то удовольствие. И топай дальше с ощущением собственной – абстрактной, между прочим – «хорошести».

Ему нравилось ходить по ночному городу. В небольших городах по ночам ездит очень мало машин. И прохожие – редки. Есть что-то приятное в пустоте, заполняющей междомовое пространство. И сами дома с глянцево-чёрными бельмами окон воспринимаются как вместилища (если не влагалища) жизни: известно, что внутри их – человеческое тепло, запахи, тела, и всё это вне сознания. Но это что-то типа «вещи в себе»; то, что просто знаешь, вне испытанного опыта «познания» конкретных квартир. Правда, редкие освещённые окна вносили некоторый диссонанс в это восприятие, но не критично; что-то типа мелкого нервного тика на лице покойника, близь уха.

Увидев явно новую автобусную остановку на неширокой улице, он решил немного посидеть, расслабить ноги и подышать приятно тёплым воздухом, не отвлекаясь на переставление ног в определяемом направлении. Напротив стоял двухэтажный, довольно длинный, дом, из тех, что уже не считаются бараками (на втором этаже даже были маленькие балконы), но что-то мешает воспринимать их как полноценные дома. Ни одно окно в нём не было освещено.