Сейчас она выглядела сумасшедшей. Как раньше я не замечала, что у нее так много морщин у глаз и седина в отросших корнях русых волос?

– Вы считаете, нам нужно всё это прекратить? Это – знак?

Она неловко обняла меня, прикоснувшись к щеке мокрым лицом.

– Маша, боже, вы поняли меня! Да… да… конечно. Вам нужно жить так, как вы захотите сами. Делать то, к чему лежит душа. Пусть вы опять ошибётесь, это бывает. Чувствовать. Плакать. Опять полюбить. Вы молоды, здоровы. Вы талантливы! Я верю, что это всё к лучшему.

Я обняла Анну, впервые за несколько лет, я ведь так давно никого не касалась, за исключением беглых прикосновений к платьям невест на примерках. Я всегда наблюдала, с какой нежностью и трепетом Анна касается тканей, как бережно она скалывает булавками драпировку, чтобы не поранить кожу невест нечаянно. Я же созерцала то, что получалось, со всегда одинаковой улыбкой, говорящей о том, что мне просто нравится результат. Когда-то я так любила руки бабушки, заплетающие мои волосы. Сухие пальцы деда, сжимающего на прогулке мою руку. Горячие руки Вита на моем теле.

Мы так и сидели, обнявшись, какое-то время. Я выронила газету, она отлетела к клумбе, где мокла в ямке, наполненной утренним дождем.

– Я всё забываю вас спросить… Как называются эти цветы?

Анна засмеялась:

– Это анемоны. Весенние. Правда, красивые? Я, когда возилась с цветами, хотела, чтобы вы могли отдыхать на этой скамье и наслаждаться всем этим. А вы и трех раз, наверное, здесь не были. Но… Я рада, что вы заметили цветы сейчас… очень рада.

«Ане-мо-ны». Я повторила про себя название цветка.

Потом мы пошли ко мне в кабинет и обсудили, как нам существовать дальше.

Статья наделала в городе много шуму. Оказалось, что уже несколько месяцев платья нашего ателье приносили всевозможные несчастья наши клиенткам. Несколько горе-невест дали эмоциональные интервью той же газете. Одна девушка, надевая платье, зацепила чашку с горячим чаем и обварила руку, с которой у нее до сих пор не сошли следы от ожогов. Вторую невесту сразу же после свадьбы бросил жених. Самым странным выглядел рассказ дамы, которая так бурно восхищалась платьем и казалась такой счастливой, примеряя его, а потом три месяца одаривала нас цветами и сладостями. Она вышла замуж за пожилого и состоятельного шведа. Это интервью она дала по телефону. В нем говорилось, что платье было сшито из дешевой синтетики, от которой у нее чесалось всё тело, и что мы содрали за это платье целое состояние. Хотя ее брак, несомненно, удался.

Форум нашего сайта шипел обвинениями, подозрениями, измышлениями и требованиями компенсировать бедным невестам моральный ущерб.

Еще пару месяцев мы работали. К нам шли, несмотря на всю эту шумиху, те, кто ничего не слышал и те, кто нас хорошо знал и любил. В июне мы приняли решение закрыться. Просто появилась еще одна причина: никто больше не водил моей рукой.

В один прекрасный день я поняла, что карандаш не слушается, а вместо платья выходят какие-то загогулины. Я засмеялась. Сложилась пополам и хохотала так, словно напротив самый смешной в мире клоун вытворял черт знает что уморительное. Из цеха прибежала помощница Анны, светловолосая толстушка, наивная, как ребенок. Она сразу же сообразила, что к чему, и долго боролась со мной, пытаясь влить воду, разжав мои стучащие зубы. Я выпила воды и легла на диван. Потом заплакала. Это оказалось совсем не трудно. Снова плакать в тишине, шмыгая носом. Как в детстве.

Мне хотелось, чтобы Анна открыла свое ателье на деньги, вырученные от того, что мы заработали. Но она отказалась, сказав, что будет шить на дому, как раньше. Ателье купила какая-то приезжая дама, очень обрадовавшись, что ей не придется ничего менять. Она планирует открыть салон цветов. То, что отныне здесь будут жить цветы, мы сочли хорошим знаком.

В начале июля произошло еще кое-что. Я забросила сайт, но как-то раз решила проверить оставленные нам сообщения. Форум практически вымер за какой-то месяц. Несколько невест благодарили. Кто-то выражал соболезнования по поводу закрытия ателье и просил адрес Анны. И лишь одно сообщение заставило меня вздрогнуть: «Надо поговорить. Подробности в вашей личной почте. Правдолюб А.»

Но ящик был пуст. «Кто-то меня разыгрывает?» Я оставила на форуме запись: «Жду вашего письма». И стала ждать.

Я вдруг ощутила время.

Оно врывалось в окна квартиры разноголосым шумом. Покачивалось стайкой пылинок в нагретом июльском воздухе. Сдвоенные стрелки часов медленно расклеиваются, как мои сонные веки. Просыпаюсь.

Ко времени, освободившемуся в одночасье, сложно привыкнуть.

Ежедневные ритуалы приказали долго жить. Завтрак в кондитерской напротив я отменила из-за сочувственных вздохов хозяйки. Потерю моего дела она восприняла близко к сердцу и каждый раз, глядя, как я отправляю в рот кусок яблочного пирога, сетовала на наш «жестокий город». Я оказалась совершенно не готова к жалости. Усиленно жуя, я давилась пирогом, мечтая избавиться от собеседницы. Кроме того, я начала чувствовать злость. Злость на того, кто запустил эту игру со мной, и вот уже вторую неделю держал меня в напряженном ожидании, наблюдая, но не высовывая носа.

Теперь мой завтрак состоял из чашки свежего крепкого чая с молоком и яичницы, которую я успела забыть со времен жизни с бабушкой. Она любила глазунью с хорошо прожаренными пластиками бекона и горсткой зелени сверху. Обедала я в небольшом студенческом бистро в двух кварталах от дома. Там была такая милая толчея, не дававшая мне уйти в себя. В ожидании своей очереди я разглядывала забавные наряды ребят и девчонок, приехавших на вступительные экзамены. Среди них не было ни одного знакомого лица, и мне это нравилось. Борщи, пельмени, салаты, компоты, раздача с пластиковыми подносами, столики на четверых с крошками, прилипшими после влажной и торопливой уборки… Всё это возвращало меня во времена студенческой юности и дарило чувство вновь обретенной свободы.

Поужинать я теперь забывала, либо делала это поспешно, дома, используя всё, что находила в холодильнике. Иногда всё кончалось, и я лениво пополняла запасы. Моя фигура начала таять с боков. Одежда темных тонов, неизменная униформа последних лет, висела на мне и казалась чужой. Последний раз я стриглась весной: в суете с продажей ателье всё не могла выбраться к мастеру. Волосы чуть прикрывали шею, непривычно лезли в глаза, и мне пришлось прижать их заколками у ушей. Вид у меня был дурацкий. Дора, встретив меня на улице, сначала не узнала, предположив, не заболела ли я? Но моё стремительное похудание вдохновило ее, и она начала выспрашивать меня, на какой диете я сижу.

Дора, Дробот, Кирюша… Я совсем забыла о них. Такое было со мной и раньше: я пропадала, пряталась в свою раковину и сидела там, пока кто-то или что-то не вытянет меня из неё. Но сейчас я обрадовалась, когда Дора пригласила меня в гости.

– Ш-ш, тихонечко проходи.

Кирюша спал, покачиваемый в плетеной кроватке бабушкой, мамой Дробота. В отличие от большого лысеющего сына, она была миниатюрной женщиной с шапкой темных волос. Малыш спал, укрытый голубым одеялом с вышитыми звёздами (мой подарок на его рождение). Я смотрела на нахмуренные брови, вытянутый трубочкой рот, и представляла, как совсем скоро он будет пинать с криками футбольный мяч, который попался мне под ноги в прихожей. Время опять стало упругим, сжалось и распрямилось, а в груди шевельнулось что-то похожее на сожаление о том, сколько секунд, минут и часов моей жизни прошли в каком-то киселеобразном сне.

Дора начала подбирать рассыпанные по полу игрушки и складывать их в коробку от телевизора. Мама Дробота, шевеля одними губами, спросила у Доры: «Я пойду?»

Дора, молча кивнув, проводила её до прихожей.

Всё в Доре неузнаваемо поменялась. Былая суетливость уступила место размеренности движений. Манера выдавать тридцать три слова в секунду хриплым голоском была утрачена. Теперь Дора произносила слова неторопливо, с насмешливо-нежной интонацией. Вот и сейчас со мной, за чаем на яркой и неприбранной кухне, она спросила: