Я никак не могла вспомнить, кто это написал: Вит, улыбаясь, ловко сумел присвоить эту фразу себе, забыв назвать автора.

Открыв шкаф в поисках нужного наряда, я увидела платье, которое надевала всего лишь раз. Оно было василькового цвета, так идущего рыжеволосым (расхожее мнение).

Решено. Предстану перед Правдолюбом чудаковатой мечтательницей.

Решив записать то, что со мной произошло, я преследовала одну цель – доказать себе, что излечилась. Навсегда избавилась от ореола «мученицы во имя любви» и комплекса человека, который, будучи в зрелом возрасте, так и не нашел себя в каком-нибудь полезном для человечества деле. За эти записки я и села в свой тридцать пятый день рождения, когда ушли гости. Шел второй час ночи, из окна машины, припаркованной напротив моих окон, звучало что-то блюзовое и доносился смех. Вся в цветах и подарках, я расчистила место на столе и начала терзать мягкие клавиши ноутбука. Мне казалось, что появляясь на экране, эта история незаметно стирается из моей памяти. Становилось легче с каждой буквой. Я не заметила, как уехала красная машина, хлопнула подъездная дверь, кто-то процокал по лестнице каблучками. Точнее, заметила, но это шло каким-то нежным фоном к стуку клавиш. Я все писала и стирала, стирала и писала, а когда поставила точку, кончилась ночь. Потом долго не решалась прочесть написанное, а когда прочла, оказалось, что повествование грубо оборвано и требует продолжения. Чем я сейчас и занимаюсь.

Я охладела к машине.

Серебристый маленький «фольцваген» скучает на стоянке и почти не видит хозяйку. Пока мы работали, я еще садилась за руль, без удовольствия, скорее, по необходимости. Я связывала это с тем, что машина напоминала мне о романе с Игорем, подумывая ее продать и поменять на другую. Но как-то, сев за руль новой дориной «мазды», я поняла, что просто перестала комфортно чувствовать себя за рулем. А ведь когда-то кружить по ночному городу или мчаться по трассе, подпевая радио, было для меня особым кайфом. Сейчас я мечтала быстрее доехать до места и выйти. Неприятное чувство, словно меня паковали в коробку и закрывали крышкой. Развивающаяся клаустрофобия? Когда же никаких дел у меня не стало, я начала ходить пешком, благо весь наш старый центр можно было обойти за двадцать минут.

Сегодня я тоже решила обойтись без машины, пройтись той самой дорогой, как и в день несостоявшейся свадьбы. Жара не спадала. Влажный горячий воздух напомнил о походах в турецкую баню забытого фитнес-клуба. Но в тени аллеи из переплетающихся ветвей карагача было прохладно. Я вышла на проспект. Была пятница, народ спешил выехать за город, и машины даже образовали плотную пробку, растянувшуюся до театральной площади.

Ничего так не действует на нервы, как шум города в июльскую жару. Сигналы машин, механический голос, объявляющий о прибытии поездов, доносящийся с вокзала, гомон воробьев, – все эти звуки, смешиваясь с грохотом забиваемых свай и отдаленным воем заводского гудка, образуют жуткую какофонию.

С этими мыслями я шла по проспекту, замечая поблекшую зелень, требующие ремонта фасады внушительных сталинок и уже год как остановившиеся часы на зеленом домике с башенкой.

Город казался мне разрушенным жарой. Хотя вовсе не зной служил причиной этого неприглядного зрелища, а безразличие жителей к месту, с которым они свыклись. Но я быстро себя одернула, чтобы эта мысль трусливо съежилась: мое равнодушие к городу, где я родилась и жила, тоже было весьма показательным.

Я вышла заранее, до встречи в запасе у меня было еще сорок минут. В это время люди уже возвращались с работы, забегали по пути в магазины, торговались у лотков с фруктами, спешили в тень на другую сторону проспекта, под яркие тенты летних кафе, ждали кого-то в прохладе арок.

Что-то мешало мне перейти в тень, наверное, нежелание встретить знакомых, и я брела по солнечной стороне, прикрыв плечи тонким палантином, глядя на город сквозь темные стекла больших очков.

Миновав театральную площадь, я остановилась перед витриной того самого магазина, где когда-то одевалась. Безглазые манекены были облачены в наряды ядовитых расцветок и причудливых силуэтов, украшенные большими пуговицами и огромными пряжками. Возможно, на ком-то это смотрится вполне органично и даже сногсшибательно. Я же поморщилась, вспомнив, что когда-то провела здесь немало часов и тоже выходила довольная собой из этих дверей. Сейчас на них висело объявление: «Магазин-салон закрыт по техническим причинам. Ждем вас в понедельник, наши обожаемые клиентки!» Хозяйка магазина, спортивная леди с платиновой гривой, и без того не утруждала себя работой после трех в пятницу. А уж в такую жару она и подавно лежала в бассейне у своего коттеджа в сосновом бору, от воздуха которого она была без ума. Я давным-давно ее не видела, но мне приятно было вспоминать ее ироничные рассказы о своих многочисленных домочадцах и забавные рассуждения о тенденциях современной моды. Я поняла, что в те годы заставляло меня покупать вещи именно здесь – улыбка хозяйки. Она всегда улыбалась так, словно именно вы и никто другой были для нее самыми дорогими людьми в этом мире (само собой, после любовника, мамы, папы, сына и дочки, облысевшего пуделя и бывшего мужа от первого брака). Этой улыбкой она разглаживала морщинки на ткани, без иголки подшивала длинноватые рукава, подтверждая, что в этом платье или брючках вы – принцесса Диана, а этот кургузый пиджачок был создан специально для вас. И – в этой улыбке не было ни тени фальши. Во многом благодаря этому движению лицевых мышц платиновой леди клиентки годами одевались здесь вопреки возрасту и доходам. Откуда появлялись в магазине разномастные вещи с дизайнерскими бирками, никто не знал.

С уколом легкой ностальгии я окинула взглядом бывший молочный магазин, превратившийся в супермаркет. Здесь в детстве мы с Дорой простаивали длинную очередь за густым, пенящимся молочным коктейлем, вкуснее которого я больше нигде и никогда не пила (сейчас коктейли больше напоминают растаявшее мороженое).

Вдруг вспомнилось, как Дора всегда вытирала белые усы рукавом свитера, и на нем оставались засохшие следы. Это служило причиной моих шуток, на которые она беспомощно огрызалась.

Дальше шел кусочек тени от разросшегося тополя, и я хотела немного постоять здесь, как в миллиметре от моей ноги шлепнулось что-то красное – испорченный помидор. Сверху послышался детский смех, я подняла голову: из-за балконной занавески с пятого этажа выглядывала пара кудрявых голов. Хороша я была бы с бурым пятном на платье. Вот чем-чем, а швырянием с балконов в головы прохожих мы с Дорой не занимались. Хотя это объяснялось просто: Дора жила на первом этаже, а мои окна выходили во двор, который ежесекундно был под бдительной охраной соседских старушек.

Я подошла к последнему перекрестку, отделяющему проспект от входа в старый парк.

«Никогда не гуляйте одни в тех местах, где вы бродили вдвоем». Когда-то прочитанная фраза вдруг всплыла в памяти. Парк похорошел и изменился до неузнаваемости. Он напоминал даму в годах, переживающую вторую молодость. Полянки, засаженные ненатурально зеленой травой, были усеяны красными от солнца телами загорающих. Дорожки, обычно раскисшие от дождя и снега, заасфальтировали и снабдили симпатичными металлическими скамейками. По пути к реке мне попалось пару киосков, торгующих всякой всячиной, с очередями из утомленных солнцем отдыхающих. И это всего за пару лет? Не исключено, что именно несчастный случай со мной дал толчок процессу преображения когда-то любимого горожанами места культуры и отдыха, впоследствии ставшего местом выгула собак и убежищем влюбленных.

В тени деревьев было прохладно. Щебетанье птиц не раздражало, как в городе, а успокаивало. Я даже забыла о цели моей прогулки, но, взглянув на часы, обнаружила, что до встречи всего пять минут. Я же планировала прийти раньше, чтобы тот, кто пригласил меня в кафе, не смог застать меня врасплох. Ускорив шаг, я вышла к реке, где меня ждал еще один сюрприз – здесь было сделано что-то вроде набережной с небольшим причалом для катеров. На месте беседки ничего не было, кафе же, о котором писал Правдолюб, стояло справа и представляло собой каменный особнячок с балкончиком и открытой террасой, увитой вьюном. Терраса была заполнена людьми. Официантки в полосатых платьицах сновали туда-сюда с графинами и подносами. Река оказалась все того же привычно серого цвета, и также, как раньше, гремел на мосту трамвай.