Но я отвлёкся. Пишу ведь не о полководческих талантах советских генералов, а о том, какое воздействие на ход войны оказала операция «Монастырь». Читая современную литературу по этой проблеме, поневоле начнёшь философствовать. Известно, что литераторам свойственно увлекаться теми историческими персонажами, о которых они пишут. Иногда это превращается в род влюблённости. Примером такой безответной в связи с давней смертью главного персонажа любви может служить книжка, автор которой сравнивает наступление под Ржевом в ноябре — декабре 1942 года с шахматным гамбитом — сознательной жертвой фигурой или фигурами ради общей победы в партии (http://modernlib.ru/books/vyacheslav_menshikov/rzhev_stalingrad_skritiy_gambit_marshala_stalina/read/). Он искренне влюблён в товарища Сталина. Его любовь не слепа. Он видит у кумира отдельные недостатки, например, чрезмерную жестокость и самоуверенность, но их описание нужно ему не для объективности — какая объективность при таком сильном чувстве — а для придания образу вождя глубины и сложности. По его словам, оказывается, в 1942 году Иосиф Виссарионович выдумал грандиозную комбинацию. Автор этой замечательной книги описывает ее следующим образом: «всю задумку Ставки на ведение боевых действий в 1942 году можно обозначить так: «Операция «Монастырь» — операция «Уран» — операция «Марс». «Как покажет будущее, это триединство и приведет в конце концов к финальному сражению сторон под Сталинградом, которое явится, по признанию всего мира, коренным в Великой Отечественной войне, а кое-кто из историков и политиков считает, что и во всей Второй мировой». В дальнейшем автор убедительно показывает, что когда мы говорим «Ставка», то подразумеваем «Сталин» и наоборот. Как и всякий любитель Сталина, он специализируется на мелких и больших подтасовках. Человек, мало знакомый с историей войны, может с его слов подумать, что ещё в начале 1942 года Сталин задумал этот самый магический треугольник стратегических операций. Ведь автор постоянно говорит о планах «Ставки» на 1942 год. Как будто не было страшных катастроф весны — начала лета 1942 года под Ленинградом, в Крыму и под Харьковом, бесплодных и чудовищных по потерям наступлений в районе Ржева. Не было сравнимого с трагедией лета 1941 года поражения на юге, не ставшего роковым для всего хода войны только потому, что Гитлер в головокружении от успехов погнался за двумя зайцами сразу и пожелал одновременно овладеть Сталинградом и Кавказом. Если пресловутый треугольник и возник в мозгу «великого стратега», то никак не раньше начала сентября 1942 года, когда ход военных действий позволил задуматься о возможности крупных контрнаступлений в конце осени 42-го. По мнению автора «Гамбита», Сталин, засекретив все материалы, связанные с операцией «Монастырь», сам виноват в том, что не был понят и по достоинству оценён ближайшим потомством: «Секретность и не позволяла историкам войны увидеть картину боёв 1942 года в полном объёме — не хватало её третьей части, операции «Монастырь». Теперь завеса приоткрыта. «В свете новых данных сражения под Ржевом должны рассматриваться уже не как «мясорубка», «бездарные» действия советского командования, но как оптимистическая трагедия советских воинов, защищавших свою Отчизну». И лучший перл — очаровательный, обезоруживающий своим цинизмом пассаж: «Самый главный момент наступил для советских воинов тогда, когда они, не задумываясь, до конца бились за Великую Победу. В том числе и на Ржевско-Вяземском плацдарме». Как только перестали задумываться, так и наступил для наших солдат главный момент. А то, пока задумывались, могли и в гениальности товарища Сталина усомниться. Что касается самого «Монастыря», то «это была исключительная операция советских чекистов под непосредственным руководством Верховного главнокомандующего». Говоря о придуманном им триединстве операций, автор сокрушается, что «мы, наверное, так никогда и не узнаем полной правды об этом адском замысле советского Верховного главнокомандующего». Нуда, в аду, где Сталин, несомненно, и пребывает, интервью автор сможет взять у него только когда отправится туда вслед за своим кумиром, а судя по его системе моральных ценностей, их встреча там неминуема.

Специалисты, профессионально занимающиеся военной историей, действительно, давно усомнились в том, что операция «Марс» была всего лишь манёвром, отвлекающим немцев от главного удара под Сталинградом. Это сомнение, например, позволила себе автор единственного на сегодняшний день научного исторического исследования, посвященного сражениям в районе Ржева (http://www.1942. ru/book/rzew42.htm). Даже автор «Гамбита» вынужден признать: «Советских войск, правда, там (под Сталинградом — С.С.) было меньше, чем на других фронтах, например на западе — Калининском, Западном и др.». Но зато он справедливо указывает, что войска, призванные окружить армию Паулюса под Сталинградом, были лучше снабжены боеприпасами, чем те, что должны были разгромить немцев в районе Ржева. Но это ничего не доказывает. Когда за полгода до этого будущий генералиссимус задумывал весеннее наступление из серии распыляющих силы ударов, этот фактор тоже не был для него решающим. Порыв, воля, принуждение, страх — эти стимулы он всегда считал важнейшими для успеха. Или за лето 1942 года он так поумнел, «набрался опыта»? Даже поверхностное знакомство с его принципами ведения войны показывает, что с весны 1942 года и до весны 45-го они существенно не изменились. Как в 42 году от генералов и солдат требовалось выполнять поставленные «Верховным» задачи, не считаясь с возможностями и потерями, так и три года спустя от них требовалось то же самое. Только возможностей стало неизмеримо больше благодаря налаженной, наконец, работе тыла. Признаю, что в том числе и его неустанными усилиями. А метода все та же. Берлинская операция с её огромными потерями была венцом этого «полководческого искусства». Серийность ударов можно назвать творческим почерком Сталина — что в 42-м, что в 43-м, что в 44-м («десять сталинских ударов»), что в 45-м. О её эффективности написано и сказано так много, что я не хочу повторяться. Лучше еще раз дам слово ветерану ржевской битвы, воспоминания которого об одной из «долин смерти» я уже приводил: «Если бы не поспешность и не нетерпение Сталина, да если бы вместо шести необеспеченных наступательных операций, в каждой из которых для победы не хватало всего-то чуть-чуть, были бы проведены одна-две сокрушительные операции, не было бы ржевской трагедии». Ладно, это слова рядового участника боев. Но вот что писал уже непосредственно о Ржевско-Сычёвской операции ноября-декабря 1942 года генерал Михаил Катуков, один из лучших командующих танковыми войсками времён войны: «Действовали мы разрозненно и по задачам, и по времени. Не скрою, были тогда среди танкистов разговоры: а почему бы не нанести врагу одновременный удар силами трех корпусов?» Танкисты понимали, как надо действовать, а вот лучший полководец все времен и народов и его первый заместитель Жуков — нет.

Но вот что значит настоящая любовь! Для автора пресловутого «Гамбита» это постоянное распыление сил не ошибка, а достижение Сталина. Ведь у магического треугольника была вершина — операция «Монастырь» и ради её успеха стоило пожертвовать парой сотен тысяч человеческих жизней: «Множественность ударов, из которых более половины были сковывающими, приводила к естественному распылению огневых сил и средств. Но Ставка ВТК преднамеренно распыляла их, так как, по-видимому, рассчитывала в том числе и на то, что о части этих ударов будет сообщено через «их» агента «Макса», чтобы показать якобы массовость атак дивизий Красной армии на разных участках двух советских фронтов западного направления». Кажется, такое глубокое понимание стратегии не требует комментариев. Наш автор, видимо, и сам в нём сомневается, а потому находит себе союзника в лице какого-то кандидата технических наук, которого обильно цитирует. Не удержусь от этого и я. Ведь, как говорится, умри, Денис, лучше не скажешь: оказывается, шесть бесплодных наступлений в районе Ржева, стоивших нашей армии потери как минимум миллиона бойцов, воплощали «глубокий стратегический замысел Генштаба Красной армии. Нет видимых громких успехов? Но в этом-то самый главный успех! Поставить какую-то крупную группировку противника в катастрофическое положение — нет проблем. Но тогда он в целом отойдёт на более выгодные рубежи и высвободит себе руки». Это глубокомысленное рассуждение анализировать просто тошно. И всё-таки заставлю себя, поставив пару риторических вопросов. Это где до Сталинграда и ещё год после него у Красной армии без проблем получалось поставить противника в катастрофическое положение, что она решила под Ржевом не утруждать себя подобной безделицей? Это не под Ржевом ли противник в марте 1943 года без наших «видимых крупных успехов» отошёл на более выгодные рубежи и «высвободил себе руки»? Воистину — захочет Бог наказать, так отнимет прежде разум. Но зато вознаградит вечной любовью к товарищу Сталину.