Я почувствовал на себе чей-то настойчивый взгляд. Женщина в черном стояла у стеклянной двери и пытливо глядела на меня. Она уже порядочно там стояла и искала глазами по залу. И вся была в черном: костюм, шляпка, чулки. А в руках у нее газета вчерашняя и сложена таким образом, что моя фотография выглядывает на сгибе.

Женщина скосила глаза на газету, потом снова на меня и решительно двинулась к столу.

- Пардон, мсье, - произнесла она, подходя, - вы Виктор Маслов?

- Совершенно верно, мадам. Бонжур, мадам.

- Я хотела бы познакомиться с вами, - она казалась сильно взволнованной и пыталась говорить нарочито официально, чтобы сдержать себя. - Если у вас есть свободная минута...

- Она хочет быть знакомой с тобой, - перевел Иван.

- Силь ву пле, мадам, я к вашим услугам. Сейчас я попрошу Татьяну Ивановну, и она переведет все, что вы захотите сказать, мне очень приятно, мадам. Может, мы присядем за этот столик?

Женщина в черном заметила, что я бросил взгляд на газету, которую она продолжала держать в руках, поспешно сунула газету в сумку. Сумка у нее тоже была черная.

Она положила сумку на стол и уставилась на меня таким же настойчиво-пронзительным взглядом, каким смотрела от дверей. Глаза ее были глубоки и тоскливы. Сухое длинное лицо оставалось неподвижным. Когда-то она была красивой, но, видно, заботы, заботы, слишком много забот оставили след на этом лице.

- Иван, буть другом, принеси для мадам оранжад, вы не возражаете? покончив с делами, я повернулся к ней. Татьяна Ивановна присела между нами. - Итак, я слушаю, мадам, простите, не знаю, как вас зовут.

- Мое имя вам ничего не скажет, - отвечала она, судорожно теребя сумку, - но ваше мне известно давно. Вы очень молоды и хорошо выглядите. У вас сегодня радостный день. - Она указала глазами на медаль.

- Я не отказываюсь, мадам, нынче действительно приятный для меня день. Мне присвоили звание почетного партизана, если вы слышали...

- Я не была на ваших церемониях, - продолжала женщина, и в глазах ее сверкнул огонек, - но слышала, что они проходят очень торжественно: знамена, цветы, речи.

- Можете поехать с нами, - предложил я, не переставая наблюдать за ней. Что-то неуловимое в ее взгляде невольно настораживало меня, и важно было найти правильную линию, чтобы не сбить ее. - Мы скоро поедем на могилу моего отца, он погиб в Бельгии.

Иван принес бутылку оранжада и сел за столик четвертым.

- Я не поеду с вами, - она явно старалась сдерживать себя, и у нее неплохо получалось. - Скажите, мсье, сколько вам лет? Наверное, вы так же молоды, как ваш отец, когда он находился здесь?

- Увы, мадам, я уже на два года старше его.

- Нет, я не поеду с вами на могилу, - упрямо повторила она. - Мой муж был таким же молодым, он мог бы еще долго жить, но вчера я была на его могиле, там не устраивают шумных церемоний...

- Она в трауре, - изрек Иван, потягивая мартини.

- Простите, мадам, - сказал я, продолжая выжидательную линию. - Я мог бы сразу догадаться, приношу вам свое соболезнование, мадам. Что случилось с вашим мужем, если не секрет?

Надломленная улыбка перекосила ее лицо, но она все же сумела взять себя в руки.

- Его убил ваш отец, Борис Маслов, - решительно произнесла она, не сводя с меня глаз.

У Ивана тут же челюсть отвисла, и я сначала увидел эту отвисшую челюсть и испуг в глазах Татьяны Ивановны, а уж потом смысл перевода дошел до моего сознания. Так вот что ее мучило, спокойно, не будем горячку пороть, не так все это просто, как кажется. И она не случайно сюда заявилась.

- Я дальше не стану переводить, - сказала Татьяна Ивановна, вытирая платком взмокшее лицо.

- Отчего же? - возразил я с усмешкой. - Пусть мадам скажет все, что хочет сказать. Ведь мы находимся в свободной стране, не так ли?

- Я заставлю ее замолчать, - опомнился Иван.

- Молчи, Иван, приказываю тебе. Сам сумею ответить, - я уже полностью овладел собой, пытаясь сообразить, что может значить этот визит. - Так что же она сказала? Что-нибудь об отце? Говорите, не стесняйтесь.

Женщина повысила голос, пальцы, сжимающие сумку, побелели. Наконец-то в ее глазах сверкнула давно сдерживаемая ненависть. Как же глубоко эта ненависть сидела, если так долго прорывалась наружу.

- Она говорит, что ваш отец убийца, - выдавила из себя Татьяна Ивановна. - Больше я не могу вам сказать.

- Спокойно, Татьяна Ивановна, сейчас разберемся, кто тут прав, а кто виноват. Не думаю, чтобы отец просто так вошел в дом и убил человека. Это, наверное, ваш муж первым напал на него? Что же вы молчите, я жду. Тогда ведь война была, Татьяна Ивановна, что же вы робеете? - Но Татьяна Ивановна уже вышла из строя, и я повернулся к женщине в упор к ее ненавидящим глазам. - Война, пиф-пиф. Или ваш муж - моего отца, или отец - вашего мужа. Я, между прочим, тоже сирота, а мать моя - вдова, да скажите же ей, Татьяна Ивановна. Теперь понятно, почему она свое имя не захотела назвать.

- Как это ужасно, - тупо повторила Татьяна Ивановна, заламывая руки и прижимая ладони к щекам. - Она говорит то же самое.

Женщина встала, расстегнула сумку. Я тоже поднялся, следя за ее руками. Так мы стояли лицом друг к другу.

- Убийцы, вы убийцы! - в бессильной злобе твердила она, - вот вам, вот... - она выхватила газету, скомкала ее.

Луи уже подходил к столу. За ним спешили Антуан и президент. Я бросился навстречу.

- Иван, быстро спроси у Луи, знает ли он ее? - Я тут же повернулся, услышав шорох, но женщины у стола уже не было. Черный костюм мелькнул в крутящейся двери, на столе валялась разорванная газета. - Иван, живо!

Иван грузно кинулся к двери, Антуан юркнул следом.

Мы подошли с Луи к столу. Татьяна Ивановна сидела в прежней позе, прижав руки к щекам. Я разгладил ладонью газету, фотография была разорвана. В зале, кажется, никто не заметил, что случилось в нашем закутке.

- Татьяна Ивановна, полноте, - я оторвал от лица ее руку, - ничего же не случилось, успокойтесь, прошу вас.

- Простите меня, это уже прошло, - она подняла голову, виновато улыбнулась. - Меня потрясло то, что она говорила то же самое.

- Что такое? Что тут произошло? - вопрошал подоспевший президент.

- Небольшая демонстрация протеста. Как говорится, свобода собраний.