Сам я много работал, довольно много сделал, но ни одной работы не довел до конца. Только сценарий, вероятно, сдам в октябре-ноябре. Хотя уверенности, что его встретят с распростертыми объятиями, у меня нет. Он у меня получается полемический. Грубо говоря, я ратую за трудовую гуманитарную школу. Те, кто считает, что занятие поэзией — не труд, могут посчитать, что и 10-часовые занятия в классах, языки, книги по философии, школьные журналы, инсценировка «12» Блока и пр. и т. п. — тоже не отвечает некоторым установкам.

Машка занимается ежедневно. Она у нас способностями не блещет (особенно трудно дается ей арифметика), а если и есть у нее талант — то актерский, артистический. Недавно она в присутствии Е. В. Юнгер изображала кутящих в кафе эстонок, и Е. В. нашла, что она «очень талантлива». Это слегка смягчило страдания родительского самолюбия, которые (родители), конечно, огорчаются, видя Машкину тупость в точных науках.

Дорогой Алексей Иванович!

Прочитав Ваше последнее письмо, о Машиных затруднениях в арифметике, я очень посочувствовала ей. Боже, сколько слез я пролила из-за арифметики, как мучилась потом из-за алгебры, геометрии, и — будь она проклята! — тригонометрии! Меня Митя[313] уверял впоследствии, что не понимать математики — невозможно, что наверное у нас были просто плохие учителя. Но он ошибался. Учителя у нас были отличные. А существуют дети — и люди — от природы неспособные к цифрам и к абстракциям. К цифрам я неспособна в такой степени, что сейчас, делая сотни библиографических карточек для Герцена, успеваю забыть № страницы, пока перевожу глаза со страницы на карточку. Страница 253 — читаю я — и пишу: 274. И это не склероз, так было всегда. Теорема же, т. е. нечто абстрактное, недоступна мне по самому своему существу; голова моя ее «не берет». А минус единица, которую почему-то надо выносить за скобки! Я изводила всех своих школьных подруг вопросом: «Ну откуда ты знаешь, что именно здесь надо вынести минус единицу?» Я помню, что пошла учиться на Курсы при Институте Истории Искусств не столько из любви к литературе, сколько потому, что там не надо было сдавать математику.

Будем надеяться, что Машенькины нелады с арифметикой — случайность. Иначе в школе ей будет очень тяжело. В мое время мне прощали мои неуды по математике за «хоры» и «отл» по истории и литературе. В наше время ей не догадаются ничего простить — даже за актерские способности.

Когда я представляю себе, как она, такая крошечная, показывает посетительниц кафе — я на расстоянии смеюсь.

Митяй[314] в полном порядке. Красив на зависть. Строен, голубоглаз, ловок, здоров, румян, насмешлив, весел. Он — на 3 курсе актерской школы при МХАТ. Беда его, по-моему, в том, что способности у него комические, а наружность — голубая… Но вообще-то он инфантилен и совсем не определился, ни как человек, ни как актер — хотя ему 22 года.

Корней Иванович поправился и приободрился. Работает над Зощенко, держит корректуры новых изданий «Высокого искусства» и «Мастерства Некрасова».

Издание Собр. Соч. — подписное. Постараюсь узнать для Вас где, как и что. Может быть, пришлю проспект.

Я кончила книжку о «Былом и Думах». Кончая, сильно перетрудила глаза — и теперь плачусь.

Буду ждать от Вас известий о Ленинграде, о вас всех и о сценарии.

Читали ли Вы статью Карякина в № 9 журнала «Проблемы мира и социализма»? Непременно прочитайте[315].

Врезка к статье Атарова — упоительна… Статья лежала несколько лет.

А что Н. Браун — подонок?[316] Мне надо знать.

Дорогой Алексей Иванович.

Поразила меня Машенькина карточка, которую Вы прислали К. И. Удивительное лицо, нежное, одухотворенное. Кажется, будто она смотрит не только глазами, а и щекой, и всем лицом — Вы заметили это?

У нас главная сейчас забота, тревога и надежда — Фрида. Она уже более трех недель в больнице; сначала — в инфекционной, куда к ней никого не пускали, теперь — в хирургическом отделении другой больницы, где ее можно видеть, и я увижу наверное в понедельник. Диагноза еще нет…

Тяжел, непосилен достался ей 64 год: от одних судов над Бродским можно заболеть чем угодно. А у нее ведь еще депутатство. И внучка. И книга. И все мы — о которых она всегда заботится.

Если у Вас найдется минутка, милый друг, может быть, черкнете ей письмецо? Она сейчас живет письмами.

Если Д. Я. Дар в Комарове — кланяйтесь ему.

Дорогая Лидочка!

Пишу Вам десять слов, а Вас прошу написать и того меньше — только дайте знать о себе.

Меня спрашивала о Вас несколько раз А. А. Ахматова, я тоже ее спрашивал. Говорит: «Мы не переписываемся».

Дорогой Алексей Иванович.

Я снова лежу, дней 10 уже. Грипп.

Это весьма некстати, потому что снова болен К. И.

_____________________

Работа моя о «Былом и Думах» лежит в издательстве непрочитанная — редактор занят какой-то срочной сдачей.

За время болезни я сделала одну книжку, по-моему, очень интересную. Она называется «Мои чужие мысли». Это перепечатанные и растасованные выписки, которые я делала безо всякого замысла и умысла из разных книг, начиная, примерно, с 1947 г. Двадцать лет!

Я думаю, у каждого есть такие выписки и каждый должен составить из них свою книгу[317].

_____________________

Ф. А.[318] чувствует себя хорошо. Она в Переделкине; когда и я там — мы ходим вместе гулять. Быть может, в мае ее снова положат в больницу, чтобы проделать еще один курс того же лечения. Это еще не решено.

Дорогая Лидочка!

За моим столом в столовой — Анна Андреевна. («За моим» потому, что я сижу здесь с декабря прошлого года.) У нее не был ни разу, хотя и был зван. Она — хороша, весела, здорова. Часто спрашивает о Вас: нет ли писем?

Корней Иванович ей писал, от нее мне и стало известно его местонахождение и то, что со здоровьем у него лучше.

За тем же столом сидит Л. А. Будогоская. С нею мне интереснее. Вспоминаем прошлое, много и о Вас говорим. Она просила Вам кланяться.

Дорогой Алексей Иванович. Какое-то было суетливое время — поэтому долго не писала Вам. И кругом невесело.

Фрида опять в больнице. Ее уложили еще на месяц, чтобы повторить курс лечения. Иду к ней послезавтра. Лекарство сбивает ее с ног. Она уже могла и гулять и работать — а сейчас опять все больше полеживает.

На этом грустном фоне вчера неожиданная удача: я выиграла дело против «Советского Писателя» из-за «Софьи»! Они должны уплатить мне 100 %!

На суде было очень интересно — потому что мне удалось высказаться по существу своей повести[319].

Деньгам я рада: у меня долги и никаких доходов, кроме пенсии.

В общем, победа моральная и материальная.

Очень завидую Вам, что Вы видите ежедневно А. А. и Л. А.[320] Какой же у Вас отличный стол! Кланяйтесь им обеим от меня, пожалуйста. Дорогу в Комарове к домику А. А. я всегда помню, и с нежностью всегда вспоминаю наши прогулки с милой и героической Лидией Анатольевной. Рада я за нее, что она опять трудится без помехи и опять видит море.