Дорогой Алексей Иванович.

Вы спрашиваете, кому писал К. И. с благодарностью и умилением о присланных Вами игрушках?

Самому себе…

Процитировать точно я сейчас не имею возможности, но приблизительно текст такой:

За слова не ручаюсь, но эмоциональный накал — таков. И все интонации такие.

Вы спрашиваете также, что именно случилось в 46 году. Полной библиографии плевков у меня еще нету, но пока могу сообщить следующее:

1) П. Юдин. «Пошлая и вредная стряпня К. Чуковского» — 1 марта 44 г., «Правда». (О сказке «Одолеем Бармалея».)

2) Е. Ватова. «Пошлятина под флагом детской литературы» — «Культура и жизнь», 10 декабря 46 г. (О «Собачьем царстве».)

3) Э. Яновская. «О некоторых сказках Корнея Чуковского» — «Советская Педагогика», 1947, № 5[459].

Про нашу квартиру на Кирочной.

Официальный адрес: Кирочная 7, кв. 6. Дом выходит на Кирочную и в два переулка: Церковный и Манежный. Ворота во двор, куда Вы, вероятно, и входили, — в Церковном. Парадное (почти всегда закрытое) — в Манежном.

Церковный пер. одно время был переименован в ул. Радищева — теперь не знаю как. (К. И. острил, что когда-нибудь этот переулок будет именоваться Пятичуковским…[460]). Балкон висит на углу Церковного и Манежного — в метрах 10 от дивной ограды дивного собора, построенного Стасовым.

В квартире родителей я жила вместе с ними все время; и когда вышла замуж, и когда родила Люшу. У нас с Цезарем было сначала 3 комнаты, потом 2, совершенно отдельные. В марте или апреле 35 г. я взяла Люшу и ушла от Цезаря — «в никуда»; сначала жила у Александры Иосифовны — мы втроем в ее комнате; потом, по совершенно особому случаю, в 35 г. обрела отдельную двухкомнатную квартиру на Литейном, против Фурштадтской, где и жила с Люшей и няней Идой. Оттуда — этак месяцев через 8? — не помню! переехала к Пяти Углам, обменяв свою двухкомнатную квартиру с прибавкой дивной Митиной комнаты (он жил на ул. Скороходова, рядом с Вами) на отдельную трехкомнатную. (Цезарю же К. И. выхлопотал постепенно комнату на Бассейной).

_____________________

Смерть Кассиля… Он умер мгновенно, от разрыва аорты, как мой брат. Года два назад у него был легкий парез, от которого он вполне оправился. Люшенька была у него по делам К. И. почти накануне — он был деятелен, бодр, расположен. (Теперь все дела остановились: камень для памятника, издания к 90-летию, мемуарные доски, хлопоты о музее и пр. и т. п., и т. д.)

Я знала Льва Абрамовича довольно хорошо — мы года 3 вместе работали в Бюро Секции. Кроме того, он наш сосед — рядом Катаев, следующая дача Кассиль. Он бывал у К. И. и очень его любил. К. И. дружил с его детьми, с его женой, дочкой Собинова, которую знал трехлетней и хорошо относился к Л. А. — тот ему помогал на Костре и пр.

Я его представляю себе ясно, хотя последние 10 лет почти не общалась с ним. От природы он человек добрый, даже деятельно-добрый и талантливый — главным образом талантом журналиста. При этом трусоват и не высокого вкуса. Однажды в Союзе Игн. Игн.[461] делал доклад о повестях и сильно обругал «Васька Трубачева»[462]. Я — в прениях — тоже. Кое-кто защищал. Лев Абрамович был председателем и поддерживал Игн. Игн. и меня. Потом взяла слово m-me Дубровина и объявила точку зрения Игн. Игн. и мою — вылазкой, идеологической диверсией и пр., а «Трубачка» — золотым фондом.

Ночью Лев Абрамович написал покаянное письмо Дубровиной, и утром оно уже было у нее в руках.

…Когда нас вместе выбрали в Бюро Секции, я пришла к нему по-соседски на даче и спросила: зачем он поддерживает таких бездарных и нечистых людей, как Алексин[463] и Яковлев?

«Вы ошибаетесь, Л. К., они оба талантливы», — ответил мне Лев Абрамович.

А все дело было в том, что оба они — холуи при Сереже[464], который тогда уже сильно шел в гору.

(Яковлев вскоре был уличен в плагиате.)

Потом он также тащил в Союз — уж не знаю по какому расчету, но по расчету — Тверского, Макса Поляновского.

Но повторяю, по природе он был человек хороший и хотел добра, а не зла. Помню множество его добрых хлопот. Зло же он делал всегда не по собственной охоте, а по наущению, из страха… И когда он позвонил ко мне и спросил, имею ли я что-нибудь против него, как председателя Комиссии по наследию К. И., я от всей души ответила правду: «я хотела, чтобы председателем был не детский писатель, но если Союз непременно хочет детского — то Вам я рада».

Люша с ним сработалась мгновенно.

И вот теперь…

_____________________

Вообще Переделкино место немыслимое. Но я рада, что я здесь. Без меня дом К. И. скорее превратился бы в нечто не его, без его печати; даже Люша не чувствует так, как я.

Мой молодой Чуковский еще не начат, хотя работаю целыми днями. Но еще не над писанием, увы! а над датировкой его писем ко мне, над ответами на чужие письма.

Добавляю библиографию:

«Бибигон» печатался в «Мурзилке» с № 11, 1945 г. по № 6, 1946, когда был внезапно оборван (так же, как и передачи по радио; радиоцентр получал по 2000 писем в день! — дети слали Бибигону штанишки, плащи и даже поздравления с праздником Октября…). Затем воспоследовало:

С. Крушинский «Серьезные недостатки детских журналов» — «Правда», 29 августа 46 г.

«Могучее средство воспитания советской молодежи» — 21 сент. 1946 г., «Лит. Газета» (об опубликованном в «Мурзилке» произведении Чуковского «Бибигон»).

Статья в «Литер. Газете» о том же — 14 сент. 1946.

Статья в «Правде» — 15 сент. 46.

Кажется 44–46 — все[465].

Дорогой Алексей Иванович!

Очень рада, что письмо мое, со справками, не пропало. И еще рада, что Вы побывали у Вани на могиле. Расскажите мне о своей поездке.

После возвращения В. В.[466] из Дубулты, я пошла ее навестить. Посидели на том крыльце, где столько часов просижено мною с Ваней.

За свой визит я была жестоко наказана: В. В. пошла меня провожать и мы встретили — в машине — Федина, который, узнав ее и не узнав меня, вышел из машины, чтобы с ней облобызаться… Я двинуться не могла никуда — стоя несколько поодаль — ибо передо мной было шоссе, на которое я не могла ступить: машины. Я стояла столбом. Наконец К. А. узнал меня и ко мне обратился с какими-то странными светскими вопросами. Я отвечала, не улыбаясь, «да», «нет», твердо помня, что он не может не знать, что Секретариат не включил меня в Комиссию по наследию его друга и соседа, К. Чуковского; я старалась ни на секунду не сойти с высоты этого не включения. Все это вряд ли доставило радость В. В. …Впрочем, руку я ему подала, хотя и с горячим ощущением стыда, потому что за два дня до этого нас посетила Сверхрадость[467] (он всегда кидается мне на шею), и мы вместе ездили на могилу… Когда В. В. перевела меня через шоссе и даже довела до ворот (чего не требовалось), я стала срочно принимать всякие сердечные капли, потому что пульс у меня был 140. Но и когда он опустился до 70, и когда миновала целая неделя — я все равно не в силах сообразить, верно я себя вела или нет: ведь это он, он, не напечатал «Раковый Корпус» и исключал Солженицына. А я все-таки с ним говорила, отвечала ему, хотя и с демонстративной сухостью.