Ну, посмотрим, что же он вещает о главном герое тома. «21 января 1924 года Ленин умер». Да, действительно. Но странно начинать повествование о герое своего трепа с сообщения о его смерти. Обычно, наоборот, начинают с рождения. И вот так у него все.

«Похороны Ленина его соратники начали готовить практически с 1922 года». Практически вранье о Ленине уже началось. Первый удар болезни случился 25 мая 1922 года, но, как до этого, так после некоторого перерыва и в дальнейшем, Ленин продолжает работать с редкой напряженностью. До марта 1923 года он пишет такие важные статьи, как «Письмо к съезду», «К вопросу о национальностях или об „автономизации“», «О кооперации», «О нашей революции», «Как нам реорганизовать Рабкрин», «Лучше меньше, да лучше»… И это все статьи не маленькие, не записочки, которых тоже было много. Например, последняя из названных статей – 23 книжных страницы. Кроме того, Ленин принимает множество посетителей, пишет огромное число писем, одному Сталину в 1922 году – 15 писем, а еще – Молотову, Каменеву, Троцкому, управделами СНК Горбунову и в разного рода инстанции вплоть до Политбюро… 31 октября 1922 года, встреченный и неоднократно прерываемый бурными аплодисментами, Ленин произносит речь на Четвертой сессии ВЦИК (7 книжных страниц), а 20 ноября – речь на пленуме Московского совета (9 страниц)… И ведь речи-то не по бумажке…

В такую пору думать о похоронах Ленина мог только Деникин, Жириновский да сам Сванизде. А он сваливает это на М.И. Калинина: «Председатель ВЦИК Калинин говорил: «Если (!) мы будем хоронить Ильича, похороны должны быть такими, каких мир еще не видел». Когда он это говорил? Где? Кому? Не мог Михаил Иванович говорить так несуразно. «Если»!.. Он знал, что все без исключения мы доживем до смерти. Скорее всего, он сказал бы так: «Похороны Ленина должны быть…» и т. д. И похороны действительно были невиданными по своей всенародности.

Это стихи тех скорбных дней. В них еще не сказано, что стоял небывалый мороз, но это не останавливало поток «людских толп». В этом потоке могли быть и дедушка автора, тоже Николай, а возможно, даже и матушка Ада Анатольевна.

Что дальше? «Все время, пока Ленин умирал, основные игроки (!) в его окружении думали о власти». Будучи совершенно глухим к русскому слову, не имея никакого иммунитета против словесной пошлости, как и против всякой другой, автор, конечно, подхватил расхожее ныне словцо «игроки», употребляемое совершенно неуместно. Речь идет о важнейших делах, о судьбах миллионов, а тут – игроки. Будто джентльмены играют в гольф или пенсионеры «забивают козла». А вот хроникер приводит известные слова Ленина, характеризующие Троцкого как политика, «чрезмерно хватающего самоуверенностью». Сванидзе решил, что слово «хватающий» тут совершенно неуместно, тут какая-то ошибка. И поправляет Ленина: «хвастающий (!) самоуверенностью»… Умри, Денис…

Но люди, окружавшие Ленина, прежде всего руководители партии и государства, конечно, как это ни удивительно для автора, думали о стране, о том, как строить жизнь дальше, ведь умирал не дедушка Сванидзе, а создатель партии, ее идеолог, первый глава правительства огромной страны, имевший великий авторитет во всем мире, какого никто из «игроков» не имел. Поэтому приходилось думать и о власти.

Тут же мы читаем нечто загадочное: «По словам секретаря Ленина Лидии Фотиевой, еще в 1921 году, еще до болезни, Ленин просил, чтобы ему принесли яду». Это когда же и кому Л. Фотиева говорила – не Аде Анатольевне, матушке Николая Карловича? Едва ли. И что же, принесли ему яд или нет? Если да, то в каком виде – не живую гадюку? Неизвестно. А зачем яд был нужен Ленину – не Сталина травить? Тоже неведомо. Но, оказывается, вся Москва об этом знала. «Слух о Ленине и яде обсуждали во всех редакциях». В «Правде» обсуждали? Молчит. А в «Известиях»? Тоже ни звука, но уверяет: «Обсуждали не только в редакциях», даже все управдомы города знали: Ленин просит яда. И ломали голову: зачем? Но не только это! Чудеса творились. «В то же время по Москве ходило ленинское письмо к Горькому о религии». Какое письмо? Оказывается, написанное Лениным в 1913 году за границей Горькому, который в это время тоже был за границей, и, разумеется, еще нигде не опубликованное. А вот ходило по рукам и никаких гвоздей! Да не одно это письмо, а и другие. Диво дивное!

А потом было вот что: «21 мая 1922 года Троцкий в закатанных штанах ловил сетью рыбу». Картина столь живописная и так уверенно написана, словно сам Сванидзе и закатывал штаны рыбаку. Тут случилась беда: рыбак поскользнулся, упал и порвал какие-то сухожилия. Пришлось на несколько дней лечь в постель. «На третий день (т. е. 24 мая. – В.Б.) приехал Бухарин: «И вы в постели!» – воскликнул он в ужасе. «А кто еще, кроме меня?» – спросил рыбак. „С Ильичем плохо, удар – не ходит, не говорит“». Это поразительно, ибо никакого удара 24 мая у Ленина не было, но вскоре он действительно случился. Выходит, Бухарин был провидцем, зря его расстреляли, такой дар могли бы использовать. А Сванидзе смотрит в книгу и видит фигу: «Бюллетень о состоянии здоровья Ленина появилось 4 июня 1922 года». На самом деле – почти через год, 14 марта 1923 года. Об этом сказано на 595 странице 12-го тома известной «Биографической хроники» жизни Ленина (М. 1982), которая огорчительно противоречит «Историческим хроникам с Н. Сванидзе». Вот до чего тяжелая форма лживости у человека: он врет даже там, где в этом нет для него никакой необходимости.

Впрочем, тут же врет и дальше, но уже по нужде: «Бюллетень составлен был так, что даже врач не мог бы заподозрить, что Ленин серьезно болен». Вот, мол, даже в таком деле старались обмануть народ. И ему не приходит в светлую голову простейшая мысль: да ведь из самого факта публикации бюллетеня люди понимали, что дело серьезное.

Но вернемся к яду, о котором-де говорила тогда вся Москва: «Сталин сообщил Политбюро, что Ленин неожиданно вызвал его к себе и попросил достать для него яд. Троцкий сказал: «Ленин может выздороветь». Сталин ответил: «Старик страдает…».

Все это Николай Карлович слышал собственными ушами, тихо сидя под столом, и понял: Троцкому Ленин дорог, а Сталин готов на злодейство.

И вот вылез из-под стола и продолжает: «Что касается истории про то, что Ленин еще раз попросил яду в начале 1923 года у Сталина, то никакого секрета тогда в этом не было». Может, упомянутые выше «все редакции» и сообщение об этом дали на первых полосах? И тут же выводит гусиным пером: «21 марта Сталин пишет секретную (!) записку в Политбюро…». Да чего ж секретничать-то, если все управдомы языки чешут об этом? Но читаем:

«Строго (!) секретно.

В субботу 17 марта т. Ульянова сообщила мне в прядке архиконспиративном «просьбу Владимира Ильича Сталину» о том, чтобы я, Сталин, взял на себя обязанность достать и передать Владимиру Ильичу порцию цианистого калия. В беседе со мной Н.К. говорила между прочим, что Ильич переживает неимоверные страдания, и упорно настаивала не отказывать Ильичу в его просьбе».

В тексте есть искажения и пропуски. Так, после слов «что Владимир Ильич переживает неимоверные страдания» в записке Сталина было: «что дальше жить так немыслимо». А слова «не отказывать Ильичу в его просьбе» у Сталина взяты в кавычки, как слова Крупской.

Но важнее другое: большую и очень важную часть записки Сталина хроникер отсек, видимо, до сих пор считая ее строго секретной. Приходится воспроизвести: