Под копытами поскрипывал песок, звенели цикады в кустарнике. Анна тряхнула головой, отгоняя сон. Губы ее пересохли, хотелось пить. Ей, уроженке туманной Англии, была непривычна жара. Она расшнуровала ворот и покосилась на Филипа, который словно не замечал солнца.

– Вы не устали, миледи?

– Все в порядке.

Но ее голос был едва внятен, и рыцарь решил не торопить коня. Не имеет значения, когда они прибудут, а девушка еще не окрепла после болезни.

Внезапно он напрягся. Голова Анны доверчиво склонилась на его плечо – девушка уснула. Качнувшись вперед, она машинально обвила его руками, сомкнув их на груди рыцаря. Теперь Филип старался вовсе не шевелиться, опасаясь разбудить девушку. Слегка повернув голову, он глянул через плечо и улыбнулся. Волна нежности охватила его с такой силой, что по телу прошла дрожь. Филип отвернулся. Он старался думать о дороге, но все мысли заглушал стук сердца Анны, который он ощущал и через кожу колета.

Анна спала. В том, как она уснула на полуслове, было что-то детское. Но Филип знал, что она вовсе не дитя, а настоящая дочь Евы с горячей кровью. В те дни, когда она металась в бреду между жизнью и смертью, он понял, как бесконечно дорога ему эта девушка, и молил небеса спасти ее.

Она твердила его имя в забытьи словно заклинание, как нечто могущественное, что только и могло спасти ее, и сердце рыцаря разрывалось от нежности и отчаяния. Прежде ему казалось, что он может оградить ее от всего света, теперь же проклинал свое бессилие…

Да, он любил ее, но между ними всегда непреодолимой стеной стоял долг, и это заставляло его сдерживать себя, быть с ней холодным и сторониться ее. Он знал, что так необходимо, и не желал ей зла, понимая, что поддайся он слабости – и доброе имя Анны может быть опорочено. Она принадлежит к очень высокому роду, и, когда займет подобающее ей положение, слишком много глаз будут неотрывно следить за ней… Нет, он вовсе не хотел сделать ее несчастной и поэтому даже испытал некоторое удовлетворение, заметив, что после той неукротимой вспышки страсти на корабле Анна начала избегать его. Он видел, что ее терзает уязвленная гордость, но было бы хуже, если бы между ними что-то произошло и, опомнившись, девушка возненавидела бы его. Нет, им следует оставаться чужими, так будет во всех отношениях лучше… Лучше?

Дыхание девушки касалось его волос. Филип чувствовал тепло ее тела, и кровь шумела у него в голове.

«Честь и долг превыше всего! Если я хочу Анне добра, то должен держаться подальше. Вокруг довольно женщин, чтобы забыться. Анна же… Анна еще дитя, длинноногое дерзкое дитя с мальчишескими повадками… и страстным взором. О, в этих изумрудных очах поистине адское пламя. Удивительная девушка! Порой я не могу отвести взгляд от ее лица, думаю лишь о ней, а ее стриженая головка и веснушки снятся мне каждую ночь, и даже во сне я упиваюсь поцелуем, соединившим нас во время бури».

Анна что-то пробормотала во сне. Филип снова оглянулся.

«Лучше бы она не прижималась так ко мне. Клянусь мессой! Я ведь живой человек и могу не удержаться…»

Он осторожно коснулся сомкнутых на его груди рук девушки. Ему хотелось сжать их до боли и покрыть поцелуями. Сердце билось редкими тяжелыми ударами, а по жилам словно струился расплавленный свинец.

«Святые угодники! Что со мной?!»

Он яростно пришпорил коня. Кумир обиженно заржал и рванулся в сторону. Анна спросонок изо всех сил обхватила грудь рыцаря.

– Я, кажется, спала?..

Филип не отвечал, посылая вперед Кумира. Ему хотелось бежать от нее, от себя, от всего на свете. Конь летел, будто за ними гнался сам сатана.

Анна едва перевела дух, когда рыцарь наконец натянул поводья и конь перешел на шаг, тяжело вздымая потемневшие от пота бока.

– Что случилось? – спросила Анна.

Майсгрейв молчал. Скачка отрезвила его. К тому же пустынные пески ланд остались позади. В тех местах словно сам Люцифер нашептывал ему отбросить прочь здравый смысл и воспользоваться минутой.

Анна выпрямилась, изумленно глядя по сторонам. Когда она заснула под мерное покачивание седла и стрекотание цикад, они ехали среди бесплодных песков. Теперь же перед ней расстилалась совсем иная земля. Это был Юг Франции, золотая Аквитания, земля, за которую триста лет боролись англичане и французы, не в силах отказаться от столь лакомого куска. Это был край вина, солнца и поэзии, край, который прекрасная Элеонора Аквитанская отдала Англии вместе со своей любовью к Генриху Плантагенету78 и который лишь недавно, после кровопролитной войны, вернулся под сень французской короны.

Заходящее солнце заливало все вокруг янтарным светом. Привыкшая к туманному климату Альбиона, Анна никогда еще не видела неба такой глубокой голубизны, никогда ее не слепило такое яркое солнце. Повсюду на холмах курчавились виноградники, цвели фруктовые деревья. Раздавался щебет птиц, благоухали заросли маслин и смоковниц вдоль дороги. Здесь и там возносились ввысь зубчатые башни замков, увитые жимолостью и розами. Поднимая пыль, по дороге брело стадо свиней. Смуглые девушки с обнаженными плечами, грациозно покачиваясь, несли на головах корзины с поклажей, сворачивая к белым домикам с островерхими крышами. Гостеприимные аквитанцы приглашали путников спешиться и отведать душистого кларета. Их певучий говор звучал по-особому – это был звучный гиеньский диалект. В воздухе витал дух вина, чеснока и мяты. У пруда дети в широкополых соломенных шляпах пасли гусей, наигрывая на свирели. Они тоже были смуглые и темноглазые, их смех звенел в воздухе.

После размытых дорог Англии, где за каждым кустом подкарауливала опасность, где на каждом перекрестке щекотала обоняние трупная вонь, Филип с Анной оказались в ином мире. Здесь никто никого не боялся, путники не спешили убраться с дороги, едва завидев вооруженного всадника, а дозорные на башнях не торопились схватиться за оружие. Крестьяне в холщовых одеждах трудились на виноградниках, подрезая лозы, или шли по пашням за плугом, который тащили тучные белые волы. Пришедшие с кувшинами к придорожному источнику молодые поселянки при их приближении приветливо заулыбались, а близ выбеленных известью монастырских стен розовощекие монахи благословили путников, вовсе не торопясь захлопнуть ворота обители.

Анна пребывала в восторге.

– Поистине небо благоволит к этому краю!

– Здесь больше пятнадцати лет не знают войн, – заметил Майсгрейв.

– А разве в этом дело? Нет, мир стал бы скучен без звона оружия. Все зависит от Божьего благословения, ниспосланного на эту землю. Святая Дева, как глупы были Ланкастеры, упустив этот край!

– Вольно ж вам так говорить, миледи! Или вы забыли, что ваш отец держит руку Ланкастера?

– Я помню. И когда отец избавит Англию от Йорков, я уверена, он захочет вернуть короне золотую Аквитанию!

– Для начала ему придется схлестнуться с Йорками, – нахмурился Майсгрейв. – Они сильны, и Англия признала их.

– Так уж и признала, – язвительно заметила Анна. – А непокорные земли Уорвикшира и Оксфорда? Вспомните Лондонский мост, сэр. И зачем, казалось бы, Йоркам заигрывать с Уорвиком, посылая ему письмо? Не оттого ли, что трон их непрочен и они спешат переманить на свою сторону Делателя Королей?

– Что в этом письме, мне неизвестно, – сухо сказал Майсгрейв, и Анна невольно прикусила язык. – Но я уверен, что, если Йорки кинут в Англии боевой клич, найдется немало честных сердец, которые станут с оружием на сторону государя.

– Законный государь томится в Тауэре! – выпалила Анна.

– Куда, смею напомнить, его упрятал ваш отец, миледи, и о котором ни он, ни вы и не вспоминали, пока король не вступил в брак с Элизабет Грэй.

Оба рассерженно замолчали. Сумрачная тень войны Роз преследовала их и в этом благодатном крае. Они принадлежали к разным партиям и сейчас одновременно вспомнили, что судьба, так неожиданно соединившая их, скоро вновь предъявит свои права и разведет их по разные стороны крепостных стен. Им стало грустно.

В роще одиноко куковала кукушка. Над головой свешивались цветущие плети вьющихся растений. Они миновали оливковую рощу на холме, и впереди сверкнула величественная Гарона, в зеленых водах которой отражались шпили замков и тополя. Прямо перед ними, прекрасный, как мираж, среди тучных полей и виноградников предстал город Бордо – столица края.