Новый преподаватель вызвал огромный интерес у студенческой аудитории. Студенты ждали его с нетерпением, приняли с восторгом и даже устроили овацию. Публичные лекции Фихте на тему «Назначение ученого» собирали так много слушателей, что их не вмещала огромная аудитория университета. Студентов увлекали энергия и пафос Фихте, резко отзывавшегося о старых порядках и призывавшего идти дорогой разума и свободы, проложенной Великой Французской революцией. Да и как могли не взволновать свободолюбивую молодежь речи преподавателя, в которых были такие слова: «Всякий, считающий себя господином других, сам раб. Если он и не всегда является таковым, то у него все же рабская душа, и перед первым попавшимся более сильным, который его поработит, он будет гнусно ползать… Только тот свободен, кто хочет все вокруг себя сделать свободным».

Помимо публичных выступлений, Фихте читал и курс частных лекций, в которых излагал основы своей философской системы. Позднее они составили содержание его важнейшего сочинения этого периода под названием «Основа общего наукоучения». И хотя лекции были трудны для восприятия, ораторское искусство Фихте помогало лучше понять сложный материал.

Главной задачей практической философии, которая проповедовалась в «наукоучении», Фихте считал выяснение условий, при которых возможна человеческая свобода в процессе познания. По его мнению, свободная воля осуществляется лишь тогда, когда деятельность каждого опирается на строгую научную систему. Каждая наука имеет в своем основании положения, которые не являются безусловными и обосновываются другими источниками. А вот философия – это «наука о науке», она рассматривает такие положения, которые едины для всех наук.

Началом так называемой «критической философии», или «наукоучения», Фихте считал мыслящее «Я», из которого можно вывести все содержание мышления и чувственности. «В том-то и состоит сущность критической философии, – писал он, – что в ней устанавливается некоторое абсолютное «Я» как нечто совершенно безусловное и ничем высшим не определимое».

Фихте подхватил идею Канта об активности сознания. По словам Гегеля, он освободил кантовское учение от «досадной непоследовательности» – вещи самой по себе. Перед человеком всегда только процесс и результаты его деятельности. Следовательно, рассуждал Фихте, основа сущего – субъект, «Я». Для Фихте противоречие – творческое начало, источник действия и развития. «Я» с неизбежностью переходит в свою противоположность – «не-я»; затем они сливаются воедино.

Очень образно объяснил некоторые термины философа Гейне. Он писал: «Толпа полагала, что фихтевское «Я» есть «Я» Иоганна Готлиба Фихте и что это индивидуальное «Я» отрицает все прочие существования. «Какое бесстыдство! – восклицали добрые люди. – Этот человек не верит, что мы существуем, мы, которые гораздо толще его и в качестве бургомистров и судейских делопроизводителей даже приходимся ему начальством». Дамы спрашивали: «Верит ли он хотя бы в существование своей жены? Нет? И это спокойно терпит мадам Фихте!»

Но фихтевское «Я» совсем не есть индивидуальное «Я», а возвысившееся до сознания всеобщее, мировое «Я». Фихтевское мышление не есть мышление какого-то индивида, какого-то определенного человека, носящего имя Иоганн Готлиб Фихте; это, напротив, всеобщее мышление, проявляющееся в отдельной личности. Как говорят: «темнеет», «расцветает», так и Фихте должен был говорить не «я мыслю», но «мыслится», и «всеобщее мировое учение мыслит во мне».

Итак, исходное начало – не единичный человек, строго говоря, не «Я», а «Мы». Фихте недвусмысленно обращает внимание на это обстоятельство: «Речь идет не обо мне, если бы вообще дело было в моей личности, я мог бы заняться ею, не говоря об этом ни одному человеку. И вообще, для мира не имеет значения и не составляет события вопрос о том, что мыслит и чего не мыслит отдельная личность. «Мы» как всецело ушедшая в понятие и в абсолютном забвении наших индивидуальностей слившаяся в единое мышление община… вот кто желал мыслить и исследовать, и именно об этом «Мы», а отнюдь не о своем «Я» думаю я».

Иными словами, согласно Фихте, мир – это комплекс моих ощущений, и если нет ощущений, то нет и мира. Такая идея поставила философа в ряд крайних субъективных идеалистов, хотя с исторической точки зрения Фихте давал новое развитие всей классической немецкой философии. В то же время субъективный идеализм Фихте отличался от идеализма Беркли в том, что касается активного проявления «Я» (вместо пассивного у Беркли). А подобная позиция в какой-то мере сближала Фихте с объективным идеализмом.

Этика Фихте основывается на понятии свободы. Нравственный долг человека – стать свободным благодаря своей активности, уважая при этом свободу других. Свобода же состоит в добровольном следовании нравственным законам.

Йенский период творчества оказался для философа весьма насыщенным. Он издавал «Философский журнал общества немецких ученых», написал ряд исследований, в том числе «Основы естественного права» и «Систему учения о нравственности», вел активную преподавательскую работу. «Наукоучение» Фихте привлекло многих выдающихся ученых, поэтов, в числе которых Гете, Якоби, Гумбольдт, братья Шлегели, Шиллер. Значительно улучшилось и его материальное положение. Жалованье и гонорары за опубликованные работы составляли 3000 талеров в год, часть из которых он исправно отсылал родственникам в Рамменау.

Но не только друзья и единомышленники окружали Фихте: были и недоброжелатели, недовольные его бескомпромиссной позицией в некоторых философских вопросах, в частности отходом от идей Канта. Да и сам Кант замечал, что Фихте слишком далеко ушел от его основных положений, якобы их утверждая. К примеру, отказался от «вещи в себе», а разумом признал отвергнутую им способность к интуиции. Так в конце 1790-х годов возник теоретический спор «об атеизме», приведший к общественному скандалу. Фихте обвинили в ограничении религии одной лишь моральной сферой, хотя его мораль в целом имела все же религиозный характер. Кроме того, обвинения строились и на мнении некоторых противников Фихте о том, что он «демократ» и даже «якобинец». Легенда была пущена в оборот из-за статей о Французской революции, которые философ публиковал еще в 1793 г.

Попытки друзей и покровителей, в том числе и Гете, защитить философа успеха не имели, и в 1799 г. Фихте вынужден быть подать в отставку. В том же году он уехал в Берлин, где начался новый этап его жизни и творческой деятельности. Примечательно, что когда в столице Пруссии возник вопрос о благонадежности философа, король отреагировал на это таким образом: «Если Фихте такой спокойный гражданин, каким кажется по всему… то ему можно спокойно разрешить проживание в моем государстве; если правда, что он находится во враждебных отношениях с Господом Богом, то пусть это дело улаживает с ним Господь Бог, меня это не касается».

В Берлине в начале 1800-х годов были написаны сочинение «Замкнутое торговое государство», которое Фихте считал своим лучшим трудом; трактат «Ясное, как солнце, сообщение широкой публике о подлинной сущности новейшей философии». Кроме того, продолжалась и преподавательская деятельность: Фихте начал читать в Берлинском университете цикл лекций «Основные черты современной эпохи», в котором намечал разработку концепции философии истории, после чего последовали лекции по философии религии, опубликованные затем под заглавием «Наставления к блаженной жизни, или Учение о религии».

Поражение немцев в войне с Наполеоном, оккупация Берлина стали драматическими моментами в жизни философа, как и для многих его соотечественников. Не желая жить, как говорил сам Фихте, «под чужеземным владычеством», он переехал в Кенигсберг, но затем снова вернулся в Берлин, где оставалась семья. Зимой 1807–1808 г. Фихте в поверженном Берлине читал курс лекций «Речи к немецкой нации». В них он говорил о преодолении эгоизма и нравственном воспитании, о патриотизме и немецкой самобытности, но слушатели (а послушать Фихте приходили практически все образованные берлинцы) понимали: речь идет о необходимости осознать причины краха и найти силы для борьбы за национальное единство и освобождение. Естественно, Фихте понимал, какой опасности подвергается: в Берлине стоял французский гарнизон, четко отслеживая антифранцузскую деятельность и применяя карательные меры. Анализируя сложившуюся ситуацию, философ, по свойственной ему привычке, изложил свои мысли на бумаге: «То, что мне лично угрожает опасность, вовсе не идет в счет, а скорее может произвести весьма выгодное впечатление. Моя же семья и мой сын не останутся без помощи нации, а последний обретет преимущество в том, что его отец был мучеником. Это был бы самый лучший жребий».