— Для того я здесь и нахожусь, чтобы все исполнять.
— И обо всем молчать.
— Так точно, честная мать.
— Когда склеп будет открыт…
— Я его опять завалю.
— Но перед тем…
— Что такое, честная мать?
— Надо опустить туда кое-что.
Наступило молчание. Настоятельница нарушила его с легким движением нижней губы, смутно выражающей некоторое колебание.
— Дядя Фован!
— Что угодно, честная мать?
— Вы знаете, что сегодня утром скончалась монахиня.
— Нет, не знаю.
— Разве вы не слышали колокола?
— В конце сада ничего не слыхать.
— В самом деле?
— Я едва распознаю свой звонок.
— Она преставилась на рассвете.
— Да и к тому же ветер дул не в мою сторону.
— Это мать Крусификсион. Праведница.
Игуменья умолкла на мгновение, зашевелила губами, творя молитву, и продолжала:
— Три года тому назад одна янсенистка, госпожа де Бетюн, обратилась в правую веру только из-за того, что видела, как молится эта святая женщина.
— Ах да, теперь я слышу похоронный звон, честная мать.
— Монахини отнесли ее в покойницкую, что около церкви.
— Знаю.
— Ни один мужчина, кроме вас, не смеет и не может проникнуть в эту комнату. Наблюдайте за этим хорошенько. Славно было бы, если бы мужчина вдруг вошел в покойницкую.
— Как бы не так!
— Что такое?
— Как бы не так!
— Что это вы говорите?
— Я говорю — как бы не так!
— Я вас не понимаю. Почему вы говорите: как бы не так?
— Я хотел вторить вам, честная мать.
— Да ведь я не говорила как бы не так.
— Правда, вы-то не говорили, а я все-таки сказал, чтобы вторить за вами.
В эту минуту пробило девять часов утра.
— В девять часов и на всякий час, хвала и поклонение пречестным Дарам престола, — произнесла настоятельница.
— Аминь, — заключил Фошлеван.
Часы пробили кстати. Они прервали историю с «как бы не так». Иначе настоятельница и Фошлеван, пожалуй, никогда бы не выпутались из этой канители.
Фошлеван вытер себе лоб, покрытый потом.
Настоятельница что-то прошептала, вероятно священное, и продолжала громко:
— При жизни своей мать Крусификсион совершала обращения в истинную веру; после смерти она будет творить чудеса!
— Конечно будет! — отозвался Фошлеван, стараясь попасть в надлежащий тон, чтобы уж больше не сбиваться.
— Дядя Фован, община была благословенна в лице матери Крусификсион. Конечно, не всем дано счастье умирать, как кардинал Верульский за служением святой мессы, и испускать последнее дыхание со словами: Hanc igitur oblationem[45]. Но хотя мать Крусификсион и не достигла столь высокого счастья, однако смерть ее была блаженная. До последней минуты она была в памяти. Она говорила с нами, потом беседовала с ангелами. Она передала нам свою последнюю волю. Если бы в вас было немного больше веры и если бы вы могли быть в ее келье, она исцелила бы вашу больную ногу одним прикосновением. Она все время улыбалась. Так и чувствовалось, что она воскресает во Христе. К этой кончине примешивалось райское блаженство.
Фошлеван думал, что настоятельница читала молитву.
— Аминь, — произнес он.
— Дядя Фован, надо выполнить волю усопшей.
Настоятельница перебирала четки. Фошлеван молчал. Наконец она продолжала:
— Я советовалась по этому вопросу со многими отцами церкви, сочинения которых представляют несравненный источник знаний.
— Ваше преподобие, а ведь отсюда похоронный звон слышнее, чем из сада.
— К тому же это не простая усопшая, а святая.
— Как и вы, честная мать.
— В течение двадцати лет она спала в своем гробу, по особому разрешению нашего святейшего отца Пия VII{233}.
— Того самого, что короновал императора Буонапарта.
Для человека такого ловкого, как Фошлеван, воспоминание было весьма неудачное. К счастью, игуменья, вся погруженная в свою мысль, не слышала его.
— Дядя Фован? — продолжала она.
— Что угодно, честная мать?
— Святой Диодор, архиепископ каппадокийский, пожелал, чтобы на его могиле начертали единственное слово: «Acarus», то есть земляной червь, и это было исполнено. Не так ли?
— Точно так, честная мать.
— Блаженный Меццокан, аббат аквильский, пожелал быть погребенным под виселицей, и это было исполнено.
— Это правда.
— Святой Терентий, епископ Порта у устьев Тибра, потребовал, чтобы на его могиле был сделан такой же знак, какой делается у отцеубийц в надежде, что прохожие будут плевать на его прах. Это было исполнено. Надо повиноваться усопшим.
— Аминь.
— Тело Бернарда Гвидония, родившегося во Франции близ Рош-Абель, было, по его повелению и вопреки запрещению короля кастильского, перевезено в церковь доминиканцев в Лиможе, хотя Бернард Гвидоний был епископ города Тюи в Испании. Можно ли возражать против этого?
— Ну уж конечно нельзя, честная мать.
— Факт засвидетельствован Плантавитом Фосса.
Настоятельница в молчании принялась перебирать четки.
— Дядя Фован, — продолжала она, — мать Крусификсион будет предана земле в том самом гробу, в котором спала в течение двадцати лет.
— Так и следует.
— То будет как бы продолжением ее сна.
— Значит, мне придется заколачивать ее в этом гробу?
— Да.
— А гроб, доставленный конторой, надобно спрятать?
— Именно.
— Я готов к услугам честной общины.
— Четыре матери помогут вам.
— Заколачивать гроб? Да мне не нужно помощи.
— Нет, опускать его.
— Куда?
— В склеп.
— Какой склеп?
— Под престолом.
Фошлеван так и подскочил.
— Склеп под престолом?..
— Ну да, разумеется.
— Да ведь…
— У вас будет железный брус.
— Да, но ведь…
— Вы приподнимете плиту железным шестом при помощи кольца.
— Но ведь…
— Надо повиноваться воле усопших. Быть погребенной в склепе под престолом капеллы, не быть преданной грешной земле, оставаться после смерти там, где она была при жизни, — такова была воля матери Крусификсион. Она нас просила об этом, а ее просьба — закон.
— Да ведь это запрещено.
— Запрещено людьми, повелено Богом…
— А если узнают как-нибудь?
— Мы вам доверяем.
— О, я, что до меня касается, так я нем, как камень ваших стен.
— Капитул собрался. Матушки гласные, с которыми я еще советовалась и которые теперь совещаются, решили, что мать Крусификсион будет погребена, согласно ее желанию, в своем гробу и под нашим престолом. Посудите сами, дядя Фован, вдруг здесь станут твориться чудеса. Какая благодать Божия для общины! Чудеса исходят из могил.
— Ваше преподобие, а если вдруг агент санитарного ведомства…
— Святой Бернард, по вопросу о погребении, боролся с Константином Погонатом{234}.
— Однако полицейский комиссар…
— Хонодмер{235}, один из семи германских королей, вступивших в Галлию в царствование Констанция{236}, признал право монашествующей братии погребать своих усопших в благочестии, то есть под престолом.
— Но ведь инспектор префектуры…
— Весь мир ничто перед честным Крестом. Мартин, одиннадцатый генерал шартрезов, дал своему ордену следующий девиз: Stat crux dum volvitur orbis[46].
— Аминь, — молвил Фошлеван, невозмутимо выходя из затруднительного положения таким образом всякий раз, как слышал латынь.
Для человека, долго молчавшего, все равно, кто его слушает. В тот день, когда ритор Гимнасторас вышел из тюрьмы, с головой, переполненной массой долго сдерживаемых дилемм и силлогизмов, он остановился у первого дерева, произнес перед ним речь и употребил все усилия, чтобы убедить его. Так и настоятельница, подчиняясь обыкновенно правилу молчания и чувствуя, что ее переполняет желание высказаться, поднялась с места и разразилась потоком слов, как прорванная плотина: