– Да ты чего, Пашка?

– Лазарев, очнись!

– Ну-у-у… скучный ты человек.

– И чего ещё надо? Перед ним вывёртываешься, а он будто не слышит.

– Пошли, мужики.

– Ну его…

Поскучневшие парни один за другим оставили Павла в покое. А тот ещё очень долго стоял, так и схватившись за стул, в неподвижности. Стоял-стоял, дышал-дышал, глядя исподлобья вокруг себя невидящим взглядом сквозь съехавшие набок очки. А потом вдруг выпрямился, поправил неторопливо очки и пошёл. Куда? Зачем? Никто бы не мог ответить на эти неинтересные по сравнению с утренней новостью вопросы.

Не мог на это ответить и сам Павел. Бросив всё: и переписанные, но не переданные заказчикам бумаги, и личные документы, раскрытые на рабочем столе, он двинулся в направлении Зла. Зла, не просто оскорбившего невинную девушку, но Зла, растоптавшего в его душе зародившееся уже давно, нежно взлелеянное и спрятанное в самые потаённые уголки ввиду совершенной недоступности чувство.

Павел не заметил, как оказался у двери приёмной, а затем и в самой приёмной.

– Куда? – Вскочил и встал на его пути молоденький адъютант.

Понадобилось несколько секунд, чтобы сфокусировать взгляд и сообразить, где он находится. Павел пробормотал:

– А, это ты, Василий. Да я, собственно…

– Ничего он тебе сегодня не подпишет, – доверительно, но настойчиво, тихо заговорил адъютант и подтолкнул рыжего парня к выходу. – Не в себе он сегодня.

– Мне он нужен.

Адъютант взмахнул руками:

– Нужен он ему! Да он всем нужен! Скоро генерал приедет – слышал? Говорят, совсем дела плохи. К нам едет генерал, а Николай Георгиевич…

– Где он?

– Ушёл.

– Как ушёл? – Голова у Павла ещё плохо соображала, но мысли уже стали выстраиваться логическими цепочками. – Куда?

– Тьфу! Какая тебе разница? Кажется, к себе пошёл… видел случайно, как он в сторону запасного выхода свернул. Сказал, что болеет, и сегодня просил его больше не беспокоить. Ах, прямо и не знаю… как перед генералом выкручиваться… а что, как и замы не придут?

– Василий…

– Ну что тебе?

– А ведь генерал, кажется, приехал.

– Что?! А-а-а, чёрт, ты его видел?

– Да вон, уж теперь, верно, по лестнице поднимается.

Адъютант кинулся к двери, оставив Павла одного, высунулся наружу, а затем и вовсе скрылся за захлопнувшейся дверью. Через несколько секунд с лицом, пошедшим красными пятнами, адъютант вернулся:

– Не увидел никого. А ты не ошибся?

– Успокойся. – И Павел слегка развязной походкой, сунув руку в карман, проследовал мимо взъерошенного прапорщика. – Я пошутил.

– А… а… – Только и хватал ртом воздух от возмущения перепуганный попусту парень. – Ах, ты… да я…

Павел вышел вон, а вслед услышал, но так и не вник в смысл слов адъютанта, которые тот кричал в проём открытой двери:

– И не приходи больше!!! Не видать тебе своих документов! Это я тебе обещаю!

Павел, пройдя через холл к широкой парадной лестнице, по которой то и дело спускались и поднимались какие-то люди, резко развернулся и пошёл влево, к запасному выходу. Сюда, к этой узкой пыльной лестнице, практически не ходил никто – все знали, что этот ход ведёт в апартаменты полковника.

Павел шёл, так и не вынимая руку из кармана, никого по пути не встретил, да и на него самого тоже никто не обратил внимания. Потом, во время короткого торопливого следствия, кое-кто вроде бы вспомнил, что видел мельком рыжего парня, свернувшего влево от парадной лестницы. Но на тех, кто давал показания «вроде бы видел», даже не обратили внимания. Следствие пришло к заключению, что никто не входил в тот день на жилую территорию погибшего Николая Георгиевича, следовательно, он сам совершил самоубийство из револьвера, тайком вытащенного из стола своего адъютанта.

Почему нужно было стреляться не из своего, а из чужого оружия, осталось загадкой. Но более подробного расследования не проводилось – время было такое. Самоубийство на фоне общей депрессии и полного разорения – вполне логичное объяснение поступка офицера. Да и конфликт со своей любовницей и содержанкой, сопровождаемый грязными слушками, подтверждал выдвинутую версию. Поэтому и одновременное исчезновение этой любовницы и содержанки тоже никого не заинтересовало, в том числе и следствие. Время было такое. Жестокое, равнодушное, непонятное.

В общем, что и так уже теперь стало ясно, бывший штабной писарь Павел Лазарев, спустившись вниз, в апартаменты живущего при штабе полковника Николая Георгиевича Кобылянского, застрелил последнего единственным выстрелом прямо в сердце. Бросил тут же револьвер (выкраденный несколькими минутами ранее в приёмной из стола адъютанта), постоял над трупом истекающего кровью и ненавидимого всей душой насильника, потом направился к выходу. Постоял, держась за ручку. Заметил неподалёку брошенную щегольскую трость полковника. Поднял трость и закрыл ею дверь спальни с внутренней стороны. А сам распахнул окно и выпрыгнул наружу. Сделав несколько шагов прочь, вновь вернулся к дому, залез на каменный выступ цоколя и закрыл окно. А уж после этого решительно направился к отдельно стоящему флигелю.

Небольшой репринтный листочек представлял из себя копию титульного листа Библии XVII века, принадлежавшей лично царю Алексею Михайловичу Романову. Основное место на листе было занято довольно подробным планом Москвы. Специфические очертания Кремля, стены Китай-города, Белого и Земляного города. Радиальные и кольцевые улицы, изгибы Москвы-реки. Справа и слева от плана – слегка извивающиеся ленты, содержащие надпись. Буквы непонятные, даже со скидкой на то, что написаны по-старославянски.

– Правильно, это и есть зашифрованная надпись. – Проследила направление Сашиного взгляда старушка и продолжила. – А теперь читай.

Александр развернул листок удобнее, приладил непосредственно над чётко пропечатанной ленточкой зеркало и с удивлением увидел в отражении как будто перестроившиеся по мановению волшебной палочки значки, превратившиеся в обыкновенные буквы.

– «Восстани, восстани Иерусалиме и облечися в крепость мышцы твоея», – прочитал он.

– Ну как? – Откинулась на стул довольная Елизавета Владимировна.

– А при чём тут «Иерусалиме»?

– Да при том, что восстановленным Иерусалимом названа Москва!

– Но это же глупость…

– Ага… узнаю «мудрость» всезнающего историка двадцать первого века. Да-а-а… Какие они глупцы были там, в семнадцатом веке, когда печатали Библию для царя. Они не знали, что Иерусалим находится в Палестине! Ах, невежды!

– Ну… Елизавета Владимировна…

– Да не пытайся ты глядеть в прошлое глазами современного человека! Это сейчас даже первоклашка назовёт тебе и материки, и государства, на них расположенные, и столицы государств, хотя бы самых крупных. Но так стало лишь недавно. Триста, четыреста лет назад рукописные, да и первые печатные книги стоили целого состояния. Да, царь мог позволить себе иметь Библию. Но даже не в каждой церкви она была! А уж о простых людях… Библия действительно была священной книгой. Соответственно и язык Библии, и библейские имена, и названия городов – тоже были священны. Ведь это сборник религиозный?

– Вероятно, – уклончиво ответил Саша, чувствуя смущение оттого, что он, как историк, плохо знает содержание Библии.

– Так вот, Иерусалим – это священный религиозный центр. Много раз Иерусалим разрушался, много раз отстраивался заново. Понимаешь – отстраивался заново? Москва строилась, как Иерусалим. Ещё и в восемнадцатом, в девятнадцатом веке выходили книги, где достаточно аргументированно Москву сравнивали с идеальным Иерусалимом. Не случайно планы Константинополя, Москвы и книжного образа идеального Иерусалима невероятно похожи! Длина кремлёвских стен, количество башен, ворот, ориентация ворот по сторонам света. Да сам план, стремящийся повторить восьмиугольное очертание с треугольником Кремля внутри! С учётом рельефа местности Москва ближе всех подошла к плану Иерусалима, описанного в Библии. А наша Красная площадь? Лобное место, а? Голгофа – это то же самое, что Лобное место. Как назвали храм Василия Блаженного сразу же после постройки? Знаешь?