– Однако, – сказал Лоринков.

– Это кто? – спросил он у толмача.

– Евреи-с, – сказал толмач.

– Да? – сказал Лоринков.

В Рашкоимперии евреев не было, и Лоринков лишь слыхал о такой народности, коя, по данным правительства, заселяла новые окраинные земли.

– Что за народ? – полюбопытствовал Лоринков.

– Если кратко, – сказал толмач, – то народ это европейский.

– В Италию за 2 тысячи лет до нас, молдаван, попали, – сказал толмач.

– Чего же ведут себя так…. по-азиатски? – сказал Лоринков.

– Юродствуют-с, – сказал толмач.

– Господа, право, – сказал Лоринков, – я прибыл сюда лишь для того, чтобы под руководством Государя осуществить ряд мероприятий, благодаря которым край лишь расцветет.

– И потому я прошу вас вести себя со мною прилично, – сказал он.

– Отставить кривляться, – сказал он.

«Мужчины после этого встали, поскидывали халаты, посрывали накладные виски, шапочки, и оказались вполне европейскими господами приятной наружности, кои изъяснялись со мной по-русски и французски, а также польски, безо всякого натужного акцента и отвратительного говора, который они применяют, как средство маскировки, когда встречают незнакомого человека», – писал о дальнейших событиях генерал-губернатор края Лоринков. А местная газета «Царская Бессарабия» писала так:

Отведав мацы и соли, его превосходительство Лоринков изволили похвалить сие традиционное бессарабское блюдо, – писала ведущая светской хроники Алина Шмульцер.

После того, ласково потрепав по щеке приказчика Моню Драгцмейльстера, изволил осведомиться, как фамилия последнего, и, узнав о ней, изволил смеяться и спросить, отчего у Мони такая идиотская, можно даже сказать, дебильная, фамилия, – писала с доброй улыбкой Алина.

На что Моня растерялся… – писала она.

А дамы края отныне будут знать, что губернатор остроумен, и жантилен, – написала она.

На последней того же номера странице «Царской Бессарабии» было напечатано объявление. «Моня Драгцмейльстер, приказчик в лавке восковых свечей, извещает сим о смене фамилии. С сегодня сего года Моня становится Моней Альтцгеймером».

* * *

…в приемной генерал-губернатор, не зашедший даже в свой новый дом, ждала новая партия просителей. Это были морщинистые люди, очень загорелые, и плохо одетые – от них пахло овчиной и вином.

– Тоже юродствуют? – спросил Лоринков толмача.

– Никак нет-с, молдаване-с, – сказал толмач.

– Они и правда-с такие-с, – сказал он.

– Чего хотят? – сказал Лоринков.

Один из делегации заговорил, волнуясь.

– От имени молдавской общественности края, – переводил толмач.

– Мы просим бая генерал-губернатора разобраться с евреями, – говорил он.

– Еврейские козлодои захапали себе всю торговлю и всю на ха, коммерцию, – переводил он.

– Вы велели дословно, – сказал он, поймав удивленный взгляд Лоринков.

– Если где торговля, обязательно еврей на, – переводил толмач.

– Честному молдаванину нет житья от евреев этих, – говорил толмач.

– Заманали своими Цилями, мудаки пархатые, – переводил он.

– Пусть уматывают в свою Израиловку! – переводил он.

– Просим ограничить еврейское население края в правах, лишь их права покупать-продавать землю, овощи, вату и керосин, – переводил толмач требования местных жителей.

– Каждому на воротник по желтой звезде! – переводил толмач пожелания.

– И чтоб ходили не по тротуару, а по мостовой, – переводил он.

– Но, господа, я не видел в городе тротуаров! – сказал Лоринков, прошедший по городу предварительно.

– А нас не колышет, – перевел толмач ответ просителей.

Лоринков взял прошение, и положил на стол. Отпустил делегацию. Вздохнул. Стал читать прошение еврейских просителей, с которым не успел ознакомиться на вокзале.

«… с чувством глубокой тревоги мы, еврейская община вновь обретенного великой Рашкоимперией – да славится она сто и сто тысяч лет, – Бессарабского края, спешим доложить. Ваше величество! Ваше сиятельство и высокопревосходительство! Гребанные молдаване ни херане надежны! Они только и глядят в сторону дикого румынского края, и только и мечтают устроить нам еще один Холокост. Спасибо, у нас от предыдущего все до сих пор болит! Хотим заявить, что если правительство не примет мер по нашей защите, мы будем вынуждены организоваться в боевые единицы, а чем это кончится, знает каждый, кто изучал историю создания независимого государства Израиль, переставшего существовать в результате трагического повышения вод Мертвого моря после ядерной ирано-американской войны, когда воды поднялись на 20 метров и покрыли все. Что, кстати, опровергает расхожий антисемитский штамп о том, что, якобы, всю воду выпили сами знаете кто. Доколе?! Почто?! Ай-вей!. Нам надоели антисемиты, которые, прикрываясь лозунгами прогрессивного молдавенизма, проявляют пещерную ненависть к самой здоровой части молдавского общества, его еврейской диаспоре…»

Лоринков отложил прошение. Край мне попался тот еще, подумал уныло генерал-губернатор. Гадюшник гребанный, подумал он грустно.

Вдруг в дверь постучали.

– Войдите, – крикнул губернатор.

В кабинет, на коленях, вползли люди в лаптях и расшитых крестами рубахах.

– Батюшка, батюшко, – говорили они и все норовили поцеловать руку Лоринкова.

– Ужо понеже да около да поколе, – говорили они.

– Гой ты еси, – говорили они.

– Это кто?! – спросил Лоринков толмача.

– Бессарабские русские-с, – ответил тот.

– А почему такие… дебилы? – спросил Лоринков.

– Юродствуют-с, – сказал толмач.

– Господа… – сказал укоризненно Лоринков.

«… тогда они встали, сняли с себя лапти, рубахи, кресты, и я увидел, что это были те же самые люди, что встречали меня на вокзале в странных азиатских халатах, и подали прошение от имени еврейской общины» – писал о дальнейшем губернатор, и добавлял – «так что уже и не было смысла читать их второй прошение».

* * *

На следующий день генерал-губернатор кратко и энергично обрисовал будущее Бессарабии в своем выступлении в Дворянском Клубе.

– Господа, прогулявшись вчера по городу, увидел я лишь грязь, нищету, и отсутствие канализации, водопровода, – сказал он.

– Евреи режут скот над ручьем Бык, молдаване стирают там грязные вещи, потом все вместе пьют оттуда воду, а русские… – сказал он.

– О них я уже, впрочем, сказал, – сказал он.

– Режут скот над ручьем, – сказал он.

– Впрочем, неважно, – сказал он.

– Все вы барахтаетесь в говне по уши, – сказал он.

– И, вместо того, чтобы облагодетельствовать край свой неустанным трудом, вы пишете друг на друга жалобы и доносы, отвлекая меня сразу же по приезду от работы на благо Империи и Государя! – сказал он.

– Давайте РАБОТАТЬ, – сказал он.

– Я вижу блестящее будущее края! – сказал он.

– Мы построим больницы, цирк, гимназии, – сказал он.

– У дорог будут тротуары, – сказал он.

– Для всех, – сказал он, когда часть собравшихся напряглась.

– Город расцветет, он станет называться Цветок из камня! – сказал он.

– Медицина для всех, чистота, гигиена, и отсутствие национальных столкновений! – сказал он.

– Вот наше счастливое будущее! – сказал он.

Зал неодобрительно заворчал. Общее мнение, выраженное – впрочем, осторожно, – в следующем номере «Царской Бессарабии» было таково.

– Как можно быть счастливым, если никто не опущен?! – восклицала светская обозреватель Алина

Ответ на этот вопрос знал, видимо, лишь новый генерал-губернатор.

* * *

…Три года спустя Бессарабия напоминало нечто, отдаленно похожее на цветущий сад. В Кишиневе, усилиями воинских частей и местного населения – которое усилиями воинских частей и согнали на работы, – разбили несколько садов и вырыли озера. Дороги расширили и расчистили. На окраине построили больницу для душевнобольных – многие, увидев чистый Кишинев, сошли с ума, а центре – больницу для детей и взрослых. Русло реки Бык расширили.