Всё — выбор слов, и тем не менее
вовеки, как сейчас,
с тобой мы не сойдемся в мнении,
кто виноват из нас.
Любовь со словарем не знается,—
откуда же узнать,
где просто гордость, где вменяется
в достоинство она?
Одна из них мне душу отравила,
другая — тело; на путях своих
они меня при этом не искали,
и я совсем не жалуюсь на них.
Земля кругла, ее круженье вечно;
и разве завтра по моей вине
в круженье том же яд других отравит?
Могу ли дать не то, что дали мне?
Вздохи — всего лишь ветер и с ветром по свету бродят,
Слезы стекают в море, ибо слезы — вода.
Открой мне, женщина, тайну: если любовь уходит,—
не знаешь ли ты, куда?
Как чудесно видеть, что восходит
новый день в сияющей короне,
поцелуем оживляет волны,
зажигает свет на небосклоне!
Как чудесно осенью унылой,
в грустный час дождливого заката,
выйдя в сад с душистыми цветами,
надышаться влажным ароматом!
Как чудесно в день, когда неслышно
хлопья снега кружат за дверями,
видеть, как взволнованное пламя
золотыми пляшет язычками!
Как чудесно сладко спать, рулады
выводя, как певчий захудалый.
Есть… Толстеть… И до чего досадно,
что всего рассказанного — мало!
Вчера, сегодня, завтра, — день грядущий
с минувшим схож.
Все тот же горизонт, и небо хмуро,
и ты бредешь…
Как механизм тупой, стрекочет сердце,—
унылый гул…
Ленивый разум в закоулках мозга
сомлел, уснул.
Душа понуро жаждет райской жизни
в тщете слепой…
Бесплодная усталость, и без цели
морской прибой…
Немолчный голос, тянущий все тот же
печальный звук.
С утра до ночи — монотонных капель
усталый стук…
Так дни влачатся: где вчера, где завтра —
не разберешь.
В них нет ни наслаждений, ни страданий, —
одно и то ж…
Порой со вздохом вспомнишь боль былую —
как сам не свой
страдал… По крайней мере, знал, страдая,
что ты живой!
Я не спал, я странствовал по краю,
где меняют вещи очертанья,
по пространствам тайным, создающим
между сном и бденьем расстоянье.
Мысли в молчаливом хороводе
в голове без устали мелькали
и, кружась в своем бесшумном танце,
постепенно танец замедляли.
Отблеск, проникающий снаружи,
все еще на веках сохранялся,
но сиял иначе мир видений —
изнутри он светом озарялся.
Я услышал, словно в дальнем храме
смутный шум, под сводами разлитый
в час, когда кончают прихожане,
прошептав «аминь», свои молитвы.
И меня по имени окликнул
чей-то голос, слабый и печальный,
и запахло сыростью и воском,
ладаном, потухшими свечами.
Ночь пришла; упав на дно забвенья,
я заснул; проснулся отчего-то
и вскричал: «Из тех, кого любил я,
этой ночью, верно, умер кто-то!»