Поиск
Глава XI
Вот он, наш Тевтобургский лес{270}!
Как Тацит в годы оны,
Классическую вспомним топь,
Где Вар сгубил легионы.
Здесь Герман, славный херусский князь,
Насолил латинской собаке.
Немецкая нация в этом дерьме
Героем вышла из драки.
Когда бы Герман не вырвал в бою
Победу своим блондинам,
Немецкой свободе был бы капут,
И стал бы Рим господином.
Отечеству нашему были б тогда
Латинские нравы привиты,
Имел бы и Мюнхен весталок{271} своих,
И швабы звались бы квириты{272}.
Копался б в кишечнике бычьем.
Следить за полетом птичьим.
Бирх-Пфейфер{277} тянула бы скипидар,
Подобно римлянкам знатным, —
Говорят, что от этого запах мочи
У них был очень приятным.
Наш Раумер{278} был бы уже не босяк,
Но подлинный римский босякус.
Без рифмы писал бы Фрейлиграт{279},
Как сам Horatius Flaccus.[22]
Друзья прогресса мощь свою
Пытали б на львах и шакалах
В песке арен, а не так, как теперь, —
На шавках в мелких журналах.
Не тридцать шесть владык, а один
Нерон{282} давил бы нас игом,
И мы вскрывали бы вены себе,
Противясь рабским веригам.
А Шеллинг{283} бы, Сенекой став, погиб,
Сраженный таким конфликтом,
Корнелиус{284} наш услыхал бы тогда:
«Cacatum non est pictum!»[24]
Слава господу! Герман выиграл бой,
И прогнаны чужеземцы,
Вар с легионами отбыл в рай,
А мы по-прежнему — немцы.
Немецкие нравы, немецкая речь, —
Другая у нас не пошла бы.
Осел — осел, а не asinus,[25]
А швабы — те же швабы.
Наш Раумер — тот же немецкий босяк,
Хоть дан ему орден, я слышал,
И шпарит рифмами Фрейлиграт:
Из него Гораций не вышел.
В латыни Масман — ни в зуб толкнуть,
Бирх-Пфейфер склонна к драмам,
И ей не надобен скипидар,
Как римским галантным дамам.
О Герман, благодарим тебя!
Прими поклон наш низкий!
Мы в Детмольде памятник ставим тебе{285},
Я участвую сам в подписке.
«Новый способ дарования конституции».
Карикатура на Фридриха-Вильгельма IV
Гравюра неизвестного художника
1848 г.
Глава XII
Трясется ночью в лесу по корням
Карета. Вдруг затрещало.
Сломалась ось, и мы стоим.
Как быть, — удовольствия мало!
Почтарь слезает, спешит в село,
А я, притаясь под сосною,
В глухую полночь, один в лесу,
Прислушиваюсь к вою.
Беда! Это волки воют кругом
Голодными голосами{286}.
Их огненные глаза горят,
Как факелы, за кустами.
Узнали, видно, про мой приезд,
И в честь мою всем собором
Иллюминировали лес
И распевают хором.
Приятная серенада! Я
Сегодня гвоздь представленья!
Я принял позу, отвесил поклон
И стал подбирать выраженья.
«Сограждане волки! Я счастлив, что мог
Такой удостоиться чести:
Найти столь избранный круг и любовь
В столь неожиданном месте.
Мои ощущенья в этот миг
Нельзя передать словами.
Клянусь, я вовеки забыть не смогу
Часы, проведенные с вами.
Я вашим доверием тронут до слез,
И в вашем искреннем вое
Я с удовольствием нахожу
Свидетельство дружбы живое.
Сограждане волки! Вы никогда
Не верили лживым писакам,
Которые нагло трезвонят, что я
Перебежал к собакам{287},
Что я отступник и принял пост
Советника в стаде бараньем.
Конечно, разбором такой клеветы
Мы заниматься не станем.
Овечья шкура, что я иногда
Надевал, чтоб согреться, на плечи,
Поверьте, не соблазнила меня
Сражаться за счастье овечье.
Я не советник, не овца,
Не пес, боящийся палки, —
Я ваш! И волчий зуб у меня,
И сердце волчьей закалки!
Я тоже волк и буду всегда
По-волчьи выть с волками!
Доверьтесь мне и держитесь, друзья!
Тогда и господь будет с вами».
Без всякой подготовки я
Держал им речи эти.
Кольб{288}, обкорнав слегка, пустил
Их во «Всеобщей газете».
Перейти на страницу:
Изменить размер шрифта: