Поиск
Глава XXVI
Богиня раскраснелась так,
Как будто ей в корону
Ударил ром. Я с улыбкой внимал
Ее печальному тону:
«Я старюсь. Тот день, когда Гамбург возник,
Был днем моего рожденья.
В ту пору царица трески, моя мать{344},
До Эльбы простерла владенья.
Carolus Magnus — мой славный отец{345} —
Давно похищен могилой.
Он даже Фридриха прусского{346} мог
Затмить умом и силой.
В Ахене — стул, на котором он был
Торжественно коронован,
А стул, служивший ему по ночам,
Был матери, к счастью, дарован.
От матери стал он моим. Хоть на вид
Он привлекателен мало,
На все состоянье Ротшильда{347} я
Мой стул бы не променяла.
Вон там он, видишь, стоит в углу, —
Он очень стар и беден;
Подушка сиденья изодрана вся,
И молью верх изъеден.
Но это пустяк, подойди к нему
И снять подушку попробуй.
Увидишь в сиденье дыру, и под ней
Конечно, сосуд, но особый:
То древний сосуд магических сил,
Кипящих вечным раздором.
И если ты голову сунешь в дыру,
Предстанет грядущее взорам.
Грядущее родины бродит там,
Как волны смутных фантазмов,
Но не пугайся, если в нос
Ударит вонью миазмов».
Она засмеялась, но мог ли искать
Я в этих словах подковырку?
Я кинулся к стулу, подушку сорвал
И сунул голову в дырку.
Что я увидел — не скажу,
Я дал ведь клятву все же!
Мне лишь позволили говорить
О запахе, но — боже! —
Меня и теперь воротит всего
При мысли о смраде проклятом,
Который лишь прологом был, —
Смесь юфти с тухлым салатом.
И вдруг — о, что за дух пошел!
Как будто в сток вонючий
Из тридцати шести клоак{348}
Навоз валили кучей.
Мерзавцы, сгнившие давно,
Смердя историческим смрадом,
Полунегодяи, полумертвецы,
Сочились последним ядом.
И даже святого пугала труп,
Как призрак, встал из гроба.
Налитая кровью народов и стран,
Раздулась гнилая утроба.
Чумным дыханьем весь мир отравить
Еще раз оно захотело,
И черви густою жижей ползли
Из почерневшего тела.
И каждый червь был новый вампир,
И гнусно смердел, издыхая,
Когда в него целительный кол
Вонзала рука роковая.
Зловонье крови, вина, табака,
Веревкой кончивших гадин, —
Такой аромат испускает труп
Того, кто при жизни был смраден.
Зловонье пуделей, мопсов, хорьков,
Лизавших плевки господина,
Околевавших за трон и алтарь
Благочестиво и чинно.
То был живодерни убийственный смрад,
Удушье гнили и мора;
Средь падали издыхала там
Светил Исторических свора.{349}
Я помню ясно, что сказал
Сент-Жюст{350} в Комитете спасенья:
«Ни в розовом масле, ни в мускусе нет
Великой болезни целенья».
Но этот грядущий немецкий смрад —
Я утверждаю смело —
Превысил всю мне привычную вонь,
В глазах у меня потемнело,
Я рухнул без чувств и потом, пробудясь
И с трудом разобравшись в картине,
Увидел себя на широкой груди,
В объятиях богини.
Блистал ее взор, пылал ее рот,
Дрожало могучее тело.
Вакханка, ликуя, меня обняла
И в диком экстазе запела:
«Есть в Фуле король{351} — свой бокал золотой,
Как лучшего друга, он любит,
Тотчас пускает он слезу,
Чуть свой бокал пригубит.
И просто диво, что за блажь
Измыслить он может мгновенно!
Издаст, например, неотложный декрет:
Тебя под замок да на сено!
Не езди на север, берегись короля,
Что в Фуле сидит на престоле,
Не суйся в пасть ни жандармам его,
Ни Исторической школе.
Останься в Гамбурге! Пей да ешь, —
Душе и телу отрада!
Почтим современность устриц и вин, —
Что нам до грядущего смрада!
Накрой же сосуд, чтоб не портила вонь
Блаженство любовных обетов!
Так страстно женщиной не был любим
Никто из немецких поэтов!
Целую тебя, обожаю тебя,
Меня вдохновляет твой гений,
Ты вызвал предо мной игру
Чарующих видений!
Я слышу рожки ночных сторожей,
И пенье, и бубна удары.
Целуй же меня! То свадебный хор —
Любимого славят фанфары.
Съезжают вассалы на гордых конях,
Пред каждым пылает светильник,
И радостно факельный танец гремит, —
Целуй меня, собутыльник!
Идет милосердный и мудрый сенат, —
Торжественней не было встречи!
Бургомистр откашливается в платок,
Готовясь к приветственной речи.
Дипломатический корпус идет,
Блистают послы орденами;
От имени дружественных держав
Они выступают пред нами.
Идут раввины и пасторы вслед —
Духовных властей депутаты.
Но, ах! и Гофман, твой цензор, идет,
Он с ножницами, проклятый!
И ножницы уже звенят;
Он ринулся озверело
И вырезал лучшее место твое —
Кусок живого тела».
Перейти на страницу:
Изменить размер шрифта: