Такой примитивный развод мог подействовать на него разве что в пять лет. Но Славка очень серьезно и сосредоточенно кивал.

Иногда Дебольскому хотелось, чтобы его сын не был таким послушным и тихим. И почти всегда — чтобы не носил очков.

— Ну давай уже, — в раздражении поторопил он жену.

И конечно же знал: она чувствует, что что-то не так. Но не хочет его раздражать и потому в кишки не лезет. А он и сам не знал, что мог бы ей сказать.

Наташка вышла, оставив все еще озадаченного Славку в коридоре. И Дебольский с громким хлопком закрыл за спиной дверь.

В машине Наташка положила на ноги сумку, и в распахнутых полах пальто Дебольский с удовольствием отметил ее колени и бедра, плотно прижатые друг к другу. Он был уверен, что ноги ее обтягивали не колготки, а именно чулки. И когда жена потянулась застегнуть ремень безопасности, Дебольского обдало приторным ароматом духов.

— И куда едем? — спросила она.

Дебольский ничего не ответил и не стал пристегиваться. Тачка, в первый момент попытавшись предупредительно пищать, сдалась. И звуковой сигнал отключился.

— Можем в кино сходить, — неуверенно предложила Наташка, задумчиво глядя в лобовое стекло.

Он молча вырулил с парковки, прибавил скорость и вылетел на Каширку. Дебольский и сам не знал, куда едет. Его несло в темноту, и, может, на самом деле ему хотелось просто, глядя вперед, лететь по ночным улицам.

Пробки давно рассосались, и километры мелькали перед глазами, сливаясь в сплошное месиво огней и мокрых тротуаров.

Ночная Москва кипела, пенилась, выливаясь через край мутной белой пеной. Той жизнью, которой не существует для тихого обывателя, коротающего ночные часы в уютной, крепко запертой квартире. За плотными шторами, под светом робкой лампы.

Дебольский прибавлял скорости.

Красные и белые габариты сливались в сплошной поток. Мелькали огни рекламных баннеров, в бешеной своей гонке за прибылью сменяя цвета: желтый, синий, красный. Красный, красный…

Дебольский пролетел на красный, и в спину раздались возбужденные гудки.

Ресторан, казино, распродажа, Sale, Mango, D&G…

Он раскрыл окно, и в салон хлынул ледяной ночной ветер. Воздух обжег легкие, перехватило дыхание. И в голове стало пусто, свежо и зло.

— Саш, светофор, — резко предупредила Наташка.

Дебольский дал по тормозам и со свистом остановился.

Внутри у него бурлило и клокотало, подталкивая торопиться. В снедающем нетерпении он откинулся на спинку кресла и бросил взгляд в раскрытое боковое окно.

Ночные жители мегаполиса сновали по улицам. Будто это не те же люди, что жили здесь днем. Ночью выходило новое племя: молодое и борзое. Которое пило пиво и бурлило. Гоняло на ревущих блестящих байках, щетинящихся выхлопными трубами.

На похожих на гинекологические кресла «Харлеях». Которыми управляли большие мужики с бородами и кожаными куртками. Пропахшие бензином, пивом и застарелым куревом. Впитавшимся в дубленую кожу, разъедающим ноздри.

Который нравится женщинам, сидящим на их байках.

На ближайшем к тротуару сером, лоснящемся агрегате, запрокинув голову, хохотала беленая блондинка с красными губами. В рваных штанах и мужском пиджаке. Черные брови ее изогнулись, худощавые пальцы сжимали горло стеклянной пивной бутылки. Ее длинные похабно раскинутые ноги обхватывали «Харлей» как мужика.

стоял парень с брутальностью V-12, с тяжелой, плохо выбритой челюстью. В кожаной куртке, будто сально пропитанной машинным маслом. И рука его по-хозяйски лежала на плече женщины, пьющей пиво.

Жена шефа, очевидно, предпочитала темный портер. Тот самый: горький, ядреный, — от которого остро жжет горло и кровь вскипает в венах.

— Саш, зеленый.

Он только тут заметил, что давно загорелся разрешающий, и парень на «двенашке», подперший его сзади, нетерпеливо обогнул справа.

Дебольский выжал газ и резко стронулся с места.

Пролетел еще два квартала, вильнул на эстакаду, так что инерция выдавила из кресла, прижала к двери. Выкрутил на прилегающую и резко затормозил.

Днем тут толклись робкие прилежные клерки: рабочий день с девяти до шести, обед с двенадцати до часа, ненормированные задержки по двойному тарифу.

Ночью у дверей ночного клуба курилась дымная толпа. Человек двадцать-тридцать, как всегда бывает у подобных заведений. Вывеска истошно била по глазам, гудел рокот голосов с редкими всполохами смеха, висел запах сигарет, и тянуло изнутри кальяном.

Днем скромный вход даже не привлекал внимания обывателей. Спуск в подвал, истертые ступени, блестящие перила. Маленькая вывеска. Пройдешь и не заметишь.

— В клуб? — Наташка, вытянув шею, выглянула в окно и рассмеялась. Удивленно глянула на Дебольского: брови ее вопросительно изогнулись.

— А что? — хмуро, с вызовом бросил он, глуша машину.

— Ну, не знаю, — жена усмехнулась и потянулась отстегивать ремень безопасности. — А мы для этого не староваты?

Она шутила, но Дебольскому почему-то захотелось озлиться:

— Ты что, нас уже хоронить собралась? — желчно бросил он.

Наташка промолчала, только укоризненно покачала головой. Она умела так: в случае необходимости сгладить острые углы. И вроде бы отшутиться, а сделать так, чтобы ему стало стыдно.

Но в этот раз он бросил на нее раздраженный взгляд. И Наташка вздохнула:

— Ну ладно, пошли, если хочешь.

Распахнула дверь. И, вылезая, так широко развела ноги, что Дебольский убедился: под юбкой действительно мелькнул кружевной верх черного чулка. Его посетило приятное возбуждение.

Когда он в последний раз ходил в клуб с женой? Кажется, это было лет восемь назад. А может, и больше. Уж точно до рождения Славки.

Хотя иногда они с мужиками навещали «Эгоист», но это другое. В таких случаях он деликатно говорил жене, что они посидят в бильярдной или выпьют пива в спортивном баре. Просто потому, что женщины не понимают таких простых вещей.

Что мужику иногда нужно расслабиться: посмотреть на красивые тела — на девчонок, — почувствовать себя человеком. Да просто от всего отдохнуть.

Возле двери толпились малолетки — во всяком случае, так ему показалось, — и дымили мужики из таких, которые из-за пуза еле влезают в «Ладу-Приору» и уже никогда не заработают на «Порше». Но все еще хотят нравиться худеньким девочкам в мини-юбках.

Которые приходят, чтобы нравиться мужикам побогаче.

Впрочем, обманывались и те, и эти.

Дебольский пропустил вперед жену и сам окунулся в душную, смрадную тесноту клуба.

Ему сейчас хотелось этой давящей темноты, которая всегда ощущалась в затененном, испещренном всполохами огня помещении. Хотелось запаха алкоголя, травы, кальяна. Женских тел, пота, тестостероновой взвеси в воздухе.

Напиться и почувствовать пульс толпы, дергающейся на танцполе. Похожий на ритм совокупления. Много огней, красок. Ора музыки, разрывающего сосуды в мозгу. В тесном давящем дыму почувствовать трущееся о тебя женское тело.

Гвалт музыки оглушил, как ему и полагалось. Сразу перехватило горло, и пульс забился в висках вместе с ритмичным, бессюжетным «дэн-дэн-дэн» — дивным произведением, выстраданным местным гениальным ди-джеем.

Большой зал пестрел огнями, и в глаза тут же забили софиты. Красный, желтый, истошно-белый. Едва выйдя на широкую лестницу, они попали в толкущийся человеческий водоворот. От запаха дыма и приторной кальянной вони стало трудно дышать.

— Выпить хочешь? — он стоял вплотную к жене, но чтобы докричаться, пришлось нагнуться и повысить голос. Казалось, что от чрезмерного звука сейчас лопнут глазные яблоки.

— Давай, — больше прочитал он по губам, чем услышал.

Они начали пробиваться с одной лестницы на другую: в верхний бар. И стоило вырваться из круговерти входа, как народу сразу стало меньше, и задышалось свободнее. У Дебольского появилось подозрение, что владельцы искусственно создавали сутолоку у входа, чтобы имитировать видимость забитости клуба. Внутри все было гораздо спокойнее.