— Всё шутишь. — Варламов допил кока-колу и огляделся. Народу стало больше, разговоры оживлённее, на них бросали взгляды: вряд ли часто слышали русскую речь.

Сирин поставил пустую бутылку, а две оставшихся рассовал по карманам.

— Хоть пива попью, — сказал с отвращением. — Пошли. Мне тут не по себе, ни хрена не понимаю.

На улице Сирин свистом подозвал такси — большого жука ядовито-жёлтого цвета.

— Ну, ты деньгами кидаешься, — покачал головой Варламов.

— А куда копить, Евгений? — Сирин откинулся на спинку сиденья. — И впрямь американцем становишься, они каждый доллар считают. Показывай, куда тебя везти.

Он махнул рукой, отказываясь от сдачи, сковырнул пробку о перила веранды и выпил пиво до дна. Воздух приятно холодил разгорячённое лицо, окна были темны — скорее всего, пожилые леди отправились в гости.

Он взялся за ручку двери, стараясь не моргнуть от упавшего на лицо света — женщины боялись грабителей и поставили замок со сканированием глазного дна. Усмехнулся — верят американцы во всякие электронные штуки.

Дверь бесшумно открылась.

Он пересёк полутёмную гостиную, поднялся в свою комнату и в дверях достал последнюю бутылку — надо было взять ещё пару! Нашарил выключатель…

Свет не зажёгся.

Он оглядел комнату, и по спине протекла ледяная струйка — над столом маячили три серых пятна.

Три лица!

Он не повернулся и не побежал — бесполезно. Вместо этого сковырнул пробку зубами и сделал глоток, не почувствовав вкуса.

— За ваше здоровье, — сказал он. — Хотя приличные гости без приглашения не входят.

— Не паясничай, — прозвучал холодный голос со странным скользящим акцентом. — Ты знаешь, зачем мы здесь.

— Без понятия, — солгал он, снова делая глоток и снова не ощущая вкуса.

Жаль — пиво хорошее, и никакого удовольствия. Глаза адаптировались к полутьме, и лица стали видны отчётливее — белые и одинаковые. Он попытался рассмотреть, что под лицами, но те словно плавали в воздухе. Впрочем, он знал, что не увидит ни одежды, ни оружия в руках, ни самих рук.

Лицо посередине искривилось в усмешке:

— Это плохо. Тогда ты умрёшь.

Он облизнулся, от горечи пива вдруг затошнило.

— Послушайте, я и вправду ничего не знаю. Зачем меня убивать?

Словно чёрная пиявка проползла по лицу слева:

— Неужели ты думал, что скроешься от нас в этой паршивой Америке?

— Ничего я не думал. — Он отхлебнул вновь и наконец-то почувствовал вкус, но это был горький вкус бессильной ярости. — Я не крыса, чтобы от вас бегать.

— Остаток жизни можешь побыть котом, — ухмыльнулось лицо справа. — Понежиться в собственной вилле на берегу моря. Трёх юных таиландок для услуг тебе хватит? Они будут хорошо обучены.

Усмехнулись и двое других. Ухмылки плавали в темноте, словно три Чеширских кота собрались в комнате.

— Ты знаешь цену, — у лица посередине рот смыкался и размыкался как чёрная щель. — Мы даём тебе время подумать. Если не скажешь, умрёшь и ты, и твой спутник.

— Он тут ни при чём. — Хриплый голос прозвучал словно со стороны.

— Неважно. Это заставит тебя лучше всё взвесить. И не вздумай бежать или обратиться в полицию. Попадёшь в такое место, где каждый день будешь молить о смерти, но она придёт не скоро. А теперь до свидания.

Он не почувствовал ничего, но вдруг оказался лежащим на полу и недопитое пиво текло по руке. Потом опустилась тьма…

Варламов поглядел, как удаляется такси с Сирином, и с вздохом открыл дверь.

Джанет оторвалась от телевизора и глянула с подозрением, но смирный вид Варламова её успокоил — даже поднялась и поставила на стол горячую пиццу.

— Как Майкл? — осведомился Грегори.

Варламов прожевал кусок пирога с сыром, вкусную штуку придумали американцы.

— Тоскует, — вздохнул он. — Совестно, что самолёт угнал.

Грегори на это ничего не сказал.

В пятницу был короткий рабочий день, и Варламов впервые получил зарплату, но не наличными, как в России, а чеком. За восемь дней заработал сорок тысяч долларов, из них три тысячи ушло на федеральный налог, и ещё пять составил налог Территории Ил-Оу.

Джанет отвезла Варламова в банк, где миловидная девушка выдала пластиковую карточку и объяснила, как ею пользоваться. Джанет воспользовалась случаем, перевела на свою карточку долг Варламова за туфли, парикмахерскую и то, что давала на мелкие расходы.

Варламову стало неприятно, как скрупулёзно она всё подсчитала. Вспомнились слова Сирина о прижимистости американцев. В машине спросил:

— Я заметил, что многие всё равно расплачиваются наличными. Почему?

Джанет встряхнула кудрями:

— В мелких магазинах и барах владельцы предпочитают наличные деньги, так легче уходить от налогов.

Подозрительно глянув на Варламова, продолжала:

— Теперь у тебя появились деньги, можешь съехать от нас. Снять квартиру или комнату.

— Наверное, Грегори будет скучно, — растерянно сказал Варламов. — Мы даже не поговорили, как следует.

— Ему не привыкать, — пожала плечами Джанет. — И так целые дни проводит один.

— А я к этому не привык. — Евгению вспомнился переполненный дом в Кандале, и ему стало неловко: почему он обвиняет Джанет в прижимистости? Наверное, всё хозяйство на ней.

Он вдруг спросил:

— А можно, я буду снимать комнату у вас? Сколько это будет стоить?

Джанет на миг отвлеклась от дороги, в глазах мелькнула растерянность.

— Сорок тысяч, — немного погодя сказала она. — Со столом. В месяц.

Возле дома стоял небольшой фургон, с веранды помахал бородатый мужчина.

— Да это же Болдуин! — вырвалось у Варламова. — Я и забыл, что мы на охоту едем.

Он обрадовался, наконец отдохнёт от сложностей американской жизни. Джанет поджала губы, а Варламов спросил:

— У Грегори не найдётся старых джинсов и куртки? А то у меня кроме тренировочного костюма ничего нет.

Джанет нехотя пошла в дом, а Болдуин стиснул руку Варламова и поинтересовался, как дела?

Евгений ответил, что всё прекрасно, в отличие от Сирина привык к американским приветствиям.

— Обедать не будем! — заявил Болдуин. — До Аппалачей ехать пять часов, перекусим по дороге. Я захватил провизию. И оружие для тебя припас, потренируешься. Палатка, спальники — всё есть. Переодевайся и в путь.

Джанет отыскала Варламову старые джинсы Грегори и куртку. Евгений сунул в рюкзак тренировочный костюм, наскоро попрощался с Грегори и сел в кабину.

Они поехали.

Обедали вдвоём, скучно как раньше.

— Юджин спрашивал, не сдадим ли ему комнату, — вспомнила она. — Не прочь поболтать с тобой. Я запросила сорок тысяч в месяц, с готовкой.

— Не много? — покачал головой дядя. — Хотя поступай, как знаешь. А мне любопытно поговорить с ним, странная это история.

Она убрала посуду в моечную машину, но не уселась перед телевизором: вечно эти военные фильмы, и что их обожает дядя?

Поднялась наверх и села в кресло-качалку возле окна. Багрянец лёг на листву дубов, угольками зарделись цветы внизу. Она покачивалась, глядя как сумрак, а потом темнота затопляет красные огоньки.

Когда мерцание из окон первого этажа погасло, переоделась в ночную рубашку и легла в постель.

По привычке перебрала в памяти события дня. Вспомнила, как глядела на русского Сильвия в банке — чересчур кокетливо. Он стал лучше выглядеть, вот что значит причёска. В парикмахерской смотрелся даже элегантно: пробор в волосах, журнал «Тайм» в руках. Это надо же, не «Плейбой», а «Тайм»! Уже не тот растерянный парень в мятых штанах, каким увидела на ступенях мэрии.

Постепенно она задремала. И увидела сон.