— Клёны у нас не растут, — хмуро ответил Варламов. — В наших краях сначала желтеют берёзы. Потом начинают идти дожди, а затем ложится снег. Надолго.

— Дождей и тут хватает, — рассмеялась Джанет. — И снега тоже. Давай-ка поедим.

Она достала из сумки курицу, бутерброды и термос с кофе.

— Дядя Грег рассказывает, — беззаботно говорила она, раскладывая снедь на откидном столике, — что раньше в поездах были вагоны-рестораны. С белыми скатертями и настоящими официантами. Даже не верится. Может где-то есть и сейчас, но не на этой дороге. Здесь ездит мало народу. Но ехать на машине слишком далеко и дорого обойдётся.

Поев, они снова стали смотреть в окно. Поезд шёл медленно, Джанет объясняла:

— Видишь, словно красная проволока на деревьях — это дикий виноград… А это шиповник, — она указала на тёмно-зелёные заросли. — Надо свозить тебя в лес, показать, что у нас растёт. Ах да, ты уже побывал в лесу. Но вам, кажется, было не до ботаники.

И она весело рассмеялась.

Вечерело. Поезд шёл над рекой, постепенно втягиваясь в холмы. Джанет не умолкала, рассказывая, как ездила с детьми в летний христианский лагерь, как устраивали там состязания скаутов. Наконец угомонилась.

Холмы стали выше, багряные краски на склонах померкли, в долине сгустились сумерки. Загорелся жёлтый электрический свет, и за окнами стало темно.

Джанет спала, откинув голову на спинку сиденья; волосы потускнели, устало рассыпались по обивке. Варламов сидел настороженный, чувствуя боком приклад двустволки. Ему внушала опасение темнота за окном. Недалеко от этих мест их преследовали волки, а в ночном лесу он повстречался с Уолдом…

Но вскоре посветлело, из-за холмов появился серп луны — снова такой же, каким Варламов видел его над Лабрадором — месяц минул с тех пор. Казалось, луна вышла охранять их, свет был грустен и спокоен, и Варламов немного расслабился.

И в самом деле, ночь прошла спокойно. Варламов то засыпал, то просыпался и в тусклом свете видел лесистые долины, поля и реки — незнакомую и всё же чем-то близкую землю Америки. Близкую, наверное, потому, что так же отчаянно боролась за выживание, как и земля на его далёкой родине.

Наконец стало светать. Туман стлался над полями, громадные тени маячили сквозь него. Подошёл проводник — сказать, что подъезжают.

Когда поезд стал замедлять ход, туман отчасти рассеялся, и открылись горы. Багряные, изрытые руслами ручьёв, они напомнили Варламову сопки над его родным городом, только эти были выше, и лес доходил до самых вершин.

Их встречали: к вагону быстро шла женщина средних лет, в плаще и с развевающимися волосами. Она была ниже Джанет, но лицо с выступающими скулами выдавало семейное родство. Волосы смотрелись уже не золотыми, как на фотографии, а цвета тёмного мёда.

Джанет бросилась ей на шею, а женщина поверх плеча дочери оценивающе оглядела Варламова.

— Это наш постоялец, мама, — объяснила Джанет. — Юджин. Тот самый, что прилетел из России.

— Да, ты рассказывала, — женщина протянула Варламову узкую ладонь. — Рада вас видеть. Зовите меня Эрна.

Они пошли к машине, такой же маленькой, как у Джанет. Варламов с трудом поместился на заднем сиденье. Но с места Эрна тронулась плавно, не то, что её дочь.

Городок был небольшой, главная улица вилась вдоль реки. Пока ехали, туман совсем растаял, открыв красивую долину с разноцветными домиками. Варламов заметил, что многие стоят с заколоченными окнами.

— Здесь трудно найти работу, — пояснила Эрна, наблюдая за Варламовым в зеркале заднего вида. — Вот многие и уехали.

Свернули к дому. И здесь росли дубы, сияя золотом по сторонам подъездной дорожки. Остановив машину, Эрна с улыбкой глядела, как выбирается Варламов: тому мешала двустволка.

— Здесь спокойно, Джан, — сказала она. — Не обязательно было тащить с собой эту артиллерию.

— А у нас не очень, мама, — возразила Джанет. — Ты знаешь, что его спутника убили? Я не стала говорить по телефону.

— Слышала в новостях, — спокойно сказала Эрна. — Но ружьё не оборонит от зла, что носишь в собственном сердце.

Джанет помрачнела:

— Любишь ты говорить загадками, мама.

Эрна рассмеялась и привлекла дочь к себе.

Варламов тем временем втащил чемодан на веранду и раздумывал, как быть с двустволкой? Она казалась чуждой на чистой белой веранде, и Варламов обрадовался, когда вошли в гостиную, и Эрна указала на стенной шкаф.

Они позавтракали за большим круглым столом. Новым для Варламова было то, что Эрна прочитала молитву. Когда-то мать приучала его молиться перед едой, но Варламов стеснялся насмешек окружающих. Теперь он тоже склонил голову, но повторять за Эрной слов не стал.

Какой смысл в молитвах? Кто их слышит?

После завтрака мать и дочь продолжили разговор, а Варламов то смотрел в окна — на горы за рекой, то оглядывал гостиную. На стене висел портрет, с него сдержанно улыбался мужчина в военной форме — как догадывался Варламов, покойный муж Эрны и отец Джанет.

Разговор скоро наскучил Евгению, так как вращался вокруг одной темы: Джанет уговаривала мать переехать в Другой Дол, а та спокойно, но твёрдо отказывалась. Варламов поблагодарил за еду и пошёл бродить вокруг дома. Он оказался меньше, чем дом Грегори, старые дубы протягивали засохшие сучья над дорожками небольшого сада, пахло прелой листвой.

Варламову не понравился вид некоторых ветвей: того и гляди, могли обломиться. Он вспомнил, как возил рабочих обрезать деревья на улицах Кандалы, вернулся в дом и спросил у Эрны разрешения навести порядок в саду. Та согласилась и даже отыскала в сарайчике за домом пилу и верёвку.

Вскоре Варламов уже забрался на ближайший дуб и стал спиливать мёртвую ветвь. Чтобы при падении ничего не поломала, обвязал её верёвкой и, перекинув свободный конец через другой сук, закрепил внизу.

Эрна и Джанет вышли на веранду.

— Юджин, не сверни шею, — весело сказала Джанет. — А то пробудешь в больнице дольше, чем в прошлый раз.

Наконец дерево протестующе заскрипело, ветвь надломилась и повисла. Варламов спустился и, потихоньку вытравливая верёвку, аккуратно уложил сук на землю.

Эрна и Джанет похлопали, словно цирковому артисту, и скрылись в доме.

Варламов снова забрался на дуб и, примериваясь к следующей ветви, заметил в соседней роще солнечный зайчик. Сначала подумал, что это солнце отразилось в стёклах проезжавшего автомобиля, но дороги там не было, а зайчик долго не гас. Занятый делом, Варламов перестал обращать на него внимание, и отблеск исчез. К обеду запарившийся от работы Варламов забыл об этом случае.

Когда подошло время ленча — настоящих обедов, как с вздохом вспомнил Варламов, в Америке не было, — стало почти жарко. В голубом небе не появилось ни облачка. Ленч оказался легковесным для проголодавшегося Варламова: рагу из овощей с надоевшей курицей, и кофе с вкусными, но слишком маленькими печеньицами.

В гостиной заметно посветлело. Варламов спилил уже немало ветвей, и горы сделались ближе, они словно заглядывали в комнату.

— Как называются эти горы? — кивнул он в сторону окна.

— Аллеганские горы, — с грустью сказала Эрна. — Джон любил рыбачить там в ручьях. Иногда и я ездила с ним ловить форель.

Так что ленч закончился на грустной ноте, и Варламов пошёл работать дальше. Теперь он распиливал ветви на куски, а самые толстые ещё и колол, чтобы годились для камина. К вечеру сложил в сарайчике приличных размеров поленницу и пошёл в дом вымыться.

Эрна смотрела на Варламова заметно ласковее, и после обеда, хотя было тепло, разожгла в камине огонь. Окна потемнели, в стёклах отразились языки пламени. Некоторое время ещё виднелись дубы — словно гигантские тени на фоне глубокой синевы, но потом отступили в темноту.

Варламов устроился в мягком кресле, чувствуя, как наплывает дремота. Эрна и Джанет тихо разговаривали.

Всё стихло, сон уже уносил Варламова, когда его разбудило негромкое восклицание Джанет.

Варламов вздрогнул и машинально потянулся за двустволкой, но пальцы схватили пустоту. Он с отчаянием вспомнил, что ружьё осталось в шкафу. Но тут же понял, что оно не понадобится. Джанет напряжённо глядела на мать — та откинулась в кресле и, казалось, спала. Но лицо заострилось, застыло, и даже красные язычки — отражение огня в камине — словно замерли в широко открытых глазах.