Надо бы заглянуть в медпункт, в голове все пульсирует. Не сейчас. Позже.

Поднимаюсь по лестнице, сердце колотиться как сумасшедшее. Останавливаюсь перевести дыхание. Что со мной?

Не помню, как дошел до кабинета.

На Елене лица нет.

– Что случилось?! – спрашивает она.

Я сажусь на предложенное место и принимаю сосредоточенный вид. В голове, к счастью, проясняется. Надолго ли?

– Говори же, не мучай меня!

Прежде я считал ее слезы игрой. Но сейчас они явно настоящие. Не думал, что Елена станет себя когда-нибудь так дискредитировать. Надо бы радоваться слабостям неприятеля, но почему-то мне становится неуютно.

– Наверное, мы должны с тобой объединиться, – вслух рассуждаю я.

Она перестает плакать. Призрак женской слабости еще некоторое время парит вуалью на ее лице, но глаза смотрят упрямо и немного жестко сквозь высыхающие слезы. Гениальный Миро нашел бы и сумел передать на своем полотне еще что-то, ускользающее от меня в эту минуту. Мне кажется – или хочется надеяться? – что Елена борется с нежным чувством, отнимающим у нее силы. Миро бы знал наверняка. Я сомневаюсь.

Что будет с ней, с этой одинокой женщиной, если мы победим? Но как я могу ее предупредить о восстании? Ведь она мой враг.

– Да, нам надо работать вместе, – повторяю я. – Пока они окончательно не отобрали у нас оружие. – Я сказал «они» заговорщическим тоном.

Елена смотрит на меня изучающе.

– Да, твоя популярность в народе падает, – печально говорит она.

Отлично, попалась на крючок. Надо бы продолжить эту тему. Все, что мне нужно от этой встречи – это отвести от себя подозрения.

Но почему она заговорила о моей популярности? Выходит, она за этим следит? Что она еще знает? Моя вина, что к конспирации я относился крайне пренебрежительно.

Ко мне возвращается подозрительность. Вдруг все это ложь! Елена, как и все остальные, меня разыгрывает. Вся окружающая реальность – не более чем подделка. Не существует никакого плана. Сценарий нашего восстания придуман еще до моего прихода.

Вот сейчас откроется дверь, и войдут, взявшись за руки, Илья, Жора, Николай с Василием, а с ними Грязин, Гавинский, Бирюкинг и все остальные действующие лица, дружно и весело заорут: «Сюрприз!» А затем меня свяжут и, объявив, что игра окончена, поведут… на казнь!

– Я вынужден был затаиться, Елена, – говорю я.

– Теперь у нас очень мало времени, Сережа.

– Мало времени… – вторю ей я.

– Да, я тоже теряю свои полномочия, – сухим тоном говорит она. – Директор отобрал у меня картину. Я вернулась домой, а ее уже нет.

Что это? Проверка? Я постарался сделать беспечное лицо.

– Считаешь, это он? Но зачем ему отбирать у тебя портрет?

– Разве ты не понимаешь?

– Он хочет удалить тебя из своего окружения.

– Это значит, что меня убьют. Им не нужны авторы мемуаров.

– Но тебя нельзя убивать! Улитка не позволит, – я осекся. Елена Сергеевна была еще далека от возможности чувственно воспринимать Улитку. – Я хочу сказать… Ты ведь ревностная защитница Улитки. Они знают это?

– Им всем по большому счету наплевать на Улитку и на весь мир. Они не изучают закон Ширмана.

– Как? Их не интересует теория? – удивляюсь я.

– Она им непонятна.

– А директор?

– Он пытается что-то осмыслить, но не может. Если бы он уразумел суть всех происходящих процессов, то Улитка была бы в безопасности.

– Но он – мозг, – рассуждаю я. – А мозг должен всеми этими процессами управлять. Как бы он смог это делать, если бы не знал всего устройства?

– Наивный мальчик. Не говори о том, чего не знаешь.

Нет, она меня не подозревает.

Кто же из нас наивен?

Когда люди поднимутся на восстание, все руководство корпорации, включая Елену, будет обессилено сидеть на креслах в конференц-зале, не в состоянии сопротивляться судьбе. Господи! Я не хочу, чтобы она пострадала! Неужели я не смогу ее предупредить?

– Ты была в церкви, Елена?

– Я руководила ее строительством, Сережа. Только цель не достигнута. Церковь не действует. Существует миф, будто в ней можно увидеть Улитку. Но это неправда. Я была там много раз, и никакого толку. Скажи, как ты собираешься убить Артура?

– Еще не знаю. Давай, завтра вечером встретимся у тебя и все обсудим, – предлагаю я.

– Нет. Завтра будет тяжелый день.

– Когда же?

– Послезавтра.

– Послезавтра, – повторяю я.

Ухожу, чувствуя себя предателем.

Голова раскалывается, кажется, вот-вот взорвется.

28

Я лежу на чем-то скользком. Ворочаюсь в постели, ищу сухое место. Что это? Кисель? Кто его здесь разлил?

В разум беспардонно врывается пробуждение. Солнце барабанит в сомкнутые веки. Я сильнее их жмурю. Слишком много света. Не хочется открывать глаза. Переворачиваюсь на другой бок. «Нельзя просыпаться», – строго приказываю себе. Но в ту же минуту вихрь подхватывает обрывки сна. Тает иллюзия. С ней в забвение уходит что-то важное.

«Обещание…» – тут же заключаю мысленно, не вдумываясь в значение слова. Глупость, но сразу становится холодно в животе. «Вернись назад!.. – кричу, повинуясь страшному предчувствию. – Надо все немедленно переиграть заново!»

Я не могу разгадать какую-то тайну. Теперь я сопротивляюсь пробуждению насколько могу. Но уже поздно. Суетный шум ночного кошмара, исполненного тревоги и призраков, начинает рассеиваться; на смену ему приходит загадочная тишина, и она шепчет: «Я – единственная правда. Остальное – всего лишь твоя больная фантазия».

Значит, утро все-таки наступило. Значит, сейчас я узнаю нечто страшное. И все же ум не может с этим смириться. Он по-прежнему цепляется за свой сон и не хочет с ним разлучаться с таким животным упрямством, с каким мать не желает расставаться с умирающим младенцем.

Пребывая на грани сна и бодрствования, света и тьмы, я пытаюсь сосредоточиться на сне, но беспрестанно меняю фокус внимания. Свет мешает, он просачивается отовсюду. Уютная чернота, рождающая смутные образы, ускользает, и я преследую ее, все время оглядываясь и отталкивая от себя коварное пробуждение, неумолимо следующее за мной кровожадным чудовищем.

Гонюсь за сном, продолжаю охоту до тех пор, пока не осознаю ее тщетность. Наконец говорю себе: «Стоп!», и чернота окончательно рассеивается.

Суматошная беготня прогнала остатки сонливости. Я вздохнул и пошевелился. Лежа на спине, стал прислушиваться к своим ощущениям. То, что прежде казалось киселем, на самом деле было сбившейся, влажной от пота простыней.

Вспомнить… Там было вот что: лицо, обрамленное седыми волнистыми волосами. Серые глаза. Низкий, тихий голос. Медленные слова. Да, там был пожилой мужчина, благородный, аристократичный. Клубился, перекатываясь слоями, сизый дым. Трубка из темного дерева покоилась в неподвижной руке.

Он меня чему-то учил.

Кто он, этот человек? Гавинский? Да нет, не похож. Возможно, мой старый знакомый, а может быть, незнакомец, встреченный когда-то. Был с этим человеком долгий доверительный разговор о чем-то деликатном, очень интимном.

Только вот о чем? И что было дальше?

Безумная ночь… Борьба, объятия, слезы. А потом опять этот голос: «Дай себе обет… Ты должен сам сделать выбор. Ты почти готов».

Мысли скомканы и обрывисты. Тело в неестественном оцепенении. Если сон не вернется, все равно так и буду лежать, не двигаясь, с закрытыми глазами. Но спустя несколько минут в сердце рождается волнение, затем переходит в трепет. По груди и животу, словно кровь из открытой раны, начинает разливаться страх.

Нет, это невыносимо. Страх истязает с искусством палача, то сжимая горло, то упираясь своим твердым коленом в солнечное сплетение, то лоскутками снимая кожу со щиколоток. Я пытаюсь глубоко дышать. При каждом выдохе, стиснув зубы, я сокращаю до отказа мышцы живота, бедер, напрягаю диафрагму, пока из груди неожиданно не вырвался громкий стон.

В этот самый миг я вспомнил, что лежу дома у Елены, рядом с ней, в ее постели.