У жены отпуск в летнее время, а у нас на стройках, как в поле, самая страдная пора – бьём-колотим, время торопим!

Выходной день. Сижу один. Жена к родителям уехала, от неё одни наставления остались: «Смотри, чтоб порядок был! Не дурачься, опять куда-нибудь попадёшь!» «Всё, всё, всё! Слушаюсь и повинуюсь!»

Да наставления быстро забываются, а соблазны – вот они! Да и порывы, оставшиеся от молодости, дают о себе знать. После вчерашнего праздника – сдача в эксплуатацию очередного объекта – как-то пусто и на душе и в квартире. Уж лучше бы жена была дома!

Звонок в дверь, как соскочившая с бойка пружина болезненно ударяет в затылок. Ну, кто там ещё?.. отрываю голову от подушки:

– Да подожди, подожди колотить! Сейчас открою!

Хотел натянуть джинсы, а потом передумал – а-а, кто-то из своих, можно не церемониться! Но всё же дверь открываю медленно – вдруг, не дай Бог, женщина!

В приоткрытую дверь нагло продёрнулась сучковатая с замысловатыми вензелями палка, в конец которой была впрессована латунная гильза от охотничьего ружья – типичный стариковский «бадик».

– Одну минуту! – попридержал я дверь, собираясь надеть брюки: нехорошо и неуважительно встречать пожилого человека в расхристанном виде. – Одну минуту!

Но настырный костыль просунулся ещё дальше, не давая возможности притворить дверь, пока я буду одеваться.

Ну, что за люди! Рассвирепев, я распахнул дверь, чтобы высказать хорошим русским языком, как нехорошо вламываться без разрешения в чужую квартиру.

В дверном проёме, как в раме, стоял, улыбаясь во весь золотой рот, Валёк! Правда, в улыбке сверкали только вставные зубы, а глаза были сосредоточены и молчаливы. Таких глаз у моего давнишнего друга раньше никогда не было… А это был, конечно, он, Валёк, но совсем другой. Какая-то цепкая насторожённость и постоянная готовность – то ли к защите, то ли к нападению.

Одичавшие глаза. От них мне в первое мгновение стало несколько неуютно.

Неожиданная встреча и весь вид товарища по детским и не детским забавам привели меня в ступор.

Наверное, моё состояние и мой «видок» тоже озадачил нежданного гостя:

– Пьёшь, поди?

Ну, Валёк! Ну, старый друг! Нет чтобы поздоровкаться, пообняться как следует, а он сразу наступает на пятки…

– С чего ты взял?

– Да видок у тебя фуфлыжный!

Разговор такой, вроде мы вчера расстались.

Валёк вошёл, заметно припадая на правую ногу, и оглядываясь: куда бы пристроить свой бадик и тугую сумку из плотной чёрной материи.

– Жена-баба дома?

– Проходи, проходи! Я один.

Валёк, набычась, стянул с себя полосатый безрукавный тельник. Во всю мосластую грудь товарища синей растушёвкой красовался, распустив по плечам клешни, тихоокеанский краб в натуральную величину.

– Ну и жарища у вас! – Валёк бросил скомканный тельник на стул – краб в это время шевельнулся, и мне показалось: сейчас сползёт на пол, клацая клешнями, как пассатижами, и начнёт кромсать мебель.

– Ты, как тот Сильвестр, с чёрной меткой и в наколках. Всё пиратствуешь, флибустьер морей и океанов. Проходи! Посидим, чайку попьём…

На словах «чайку попьём», Валёк, поперхнувшись, расхохотался во весь зубастый золотой рот.

– Попьём! А как же! Только погорячей и без сахара, а то у меня и так в полрта зубов нет, – Валёк дурашливо схватился за щеку.

– Ну, я это образно говорю. Конечно, выпьем! У меня ещё тут кое-что осталось, – полез я в буфет, но заповедной бутылки так и не обнаружил. Наверное, вчера со своей бригадой «Ух!» переусердствовал. – Ты посиди! Я мигом сгоняю! Гастроном рядом, правда там такая толкучка, придётся постоять в очереди, – предупредил я друга.

– Я не халявщик! – Валёк здоровой ногой пододвинул ко мне большую дорожную сумку с бесконечными молниями.

Сумка брюхатилась, как свиноматка перед опоросом.

Мы прошли в кухню, где друг, памятуя наши отношения, по-хозяйски уселся на табурет, широко расставив ноги.

Одна нога, (из-за которой он ходил с костылём) как сухое надломленное полено, перегораживала кухоньку так, что мне пришлось это сухое полено перешагивать, чтобы подойти к газовой плите.

Валёк скользнул бегунком молнии, и на столе появилась тёмного стекла бутылка совсем не нашего вида, а к бутылке скромно прислонилась пузатенькая банка с чёрной дробью икры, по всему видать, самодельного посола: банка ёмкая, но без опознавательных знаков.

Всё – честь по чести! А хлеб, масло, сыр, яйца мы и сами найдём!

Теперь моя тесноватая кухня приняла деловой, настоящий вид. Руки засуетились, яичница заскворчала, бутерброды отсвечивали маслянистой свинцовой дробью, намекая на свою деликатесную справу.

– Ты пошто меня ни о чём не спрашиваешь? Не интересуешься?.. – недоумевает друг.

А я нарочно тяну волынку:

– А чего спрашивать насухую! Вот сейчас водочка языки развяжет, ты и сам заговоришь.

Отвинчиваю у бутылке пробку. Разливаю по рюмкам – мать честная! В тёмной пахучей жидкости, у самого дна, ремённый шнурочек плавает. Что такое?

Валёк довольно улыбается, отвалившись на спинку стула, посматривает хитро: мол, вот как я тебя сделал!

Ну-ка, что за мерзость?

Рассматриваю бутылку. На бутылке иероглифы загадочные, а под иероглифами зелёная змейка примостилась… А-а, вспомнил! Читал где-то, что на востоке для усиления мужской потенции, водку на ползучих гадах настаивают, на тритонах разных…

– Ну что ж, – невозмутимо говорю другу, – попробовать можно, только у меня жена в отъезде…

– А мы с тобой чужих жён шерстить будем! Вот они все, в кармане! – и вытаскивает перехваченную резинкой объёмистую пачку денег. – Кого не купим – украдём!

– Ёшь твою корень! Вот это деньги! За такой кирпич зелёных мне полжизни без выходных горбатиться, пахать надо.

– А ты думаешь, я на северах не горбатился? И пахал, и сеял, и жал одновременно. Чукчанки всю мою силу взяли, мать-иху-так! Теперь вот этим делом, – показывает на змейку, – и лечусь.

– Да северянки вроде как ленивые на это дело.

– Э, не скажи! У чукчанок промеж ног всё то же, что и у Дуньки русской, только рыбой попахивает. Руку положишь – вроде тюленя поглаживаешь. – Валёк берёт рюмку, и, не чокаясь, опрокидывает в себя. – Наливай ещё!

Выпиваю и я. Водка густая, терпкая, сладковатая только.

– Ты как к чукчам-то попал? Вербовался вроде на Камчатку, на крабовую путину, насколько я помню?

– А-а, ты вот о чём? – лениво потягивается Валёк. Ему явно не хочется вспоминать об этом. – Ты бы лучше о чукчах порасспрашивал. Они народ забавный. Дети белого кита, или тюленя, как они говорят.

– О чукчах я анекдотов наслушался, ты лучше о вербовке расскажи. Задержался ты, брат, там надолго. Понравилось, кажись? За столько лет – ни слуху, ни духу. Я за твоё здоровье по церквам свечки ставил…

– За моё здоровье да и за твоё тоже, давай лучше выпьем, – Валёк подставил рюмку.

Выпили. У меня в голове после вчерашнего порядок стал восстанавливаться.

Хорошо сидим!

– А чего рассказывать? – Валёк подцепил пальцами прямо из сковороды яичный ошмёток и бросил в рот. Глотнул, почти не прожёвывая. – Чего рассказывать? Расскажу – всё равно не поверишь. Покидать бы тебе бочек на полста килограмм сельди по стеллажам – пупок развяжется. А я их на попа ставил в два яруса. А рядом бабы. Их на разделку рыбы в море брали. Голову и брюхо рыбине вспорют – и в бочки: грузись, сынок! Бывало, за смену нагрузишься, когда улов хороший, и – в каюту! Под тобой палуба ходуном ходит, вроде выпил чего. Ныряешь в койку – и забаюкался, как в качели детской. А бабы там, сучки эти, как звери. Нажрутся морских огурцов, трепангов, ну, знаешь, голотурий, которые все в колючках, как ерши для чистки бутылок, и начнут в каюты двери ломать. Мужиков им давай. А мужики с кадушками напестаются, какие из них потом грёбари? Ну, конечно, хороводили их, человек пять на одну. Ничего, справлялись, – хмыкнул, вспоминая, друг. – Полопатил я там одну путину, сошёл на берег. А на берегу – тоже бабы. Знают, мужику деньги ни к чему. Пристают, как у нас цыганки с гаданием, на шею вешаются: «Возьми меня! Возьми!», и другая так же: «Меня возьми!», да у мужика только пальцев много, а член один. Отобьёшься кое-как, и – в кабак. А там – то же самое. Не угадаешь, где очнёшься. В постели если, то хорошо, триппер вылечить можно. Но если в подворотне где-то – тогда всё! Кранты! Ни денег, ни документов. Ни дна, ни покрышки… – Валёк поиграл словами, упёрся взглядом в пустой угол кухни, помолчал, и, перехватив горло бутылки, не тратя времени на рюмку, отхлебнул прямо из горла.