Валёк, ещё плохо соображая, что говорит этот человек, назвал своё имя.

– Полегчало, видать, – Кальмар зашёлся отрывистым грудным смехом. – А ты пить не хотел!

Широкий в плечах, с прищуренными по-остяцки глазами, он и теперь – ничего себе мужик, если бы не водянистая отёчность лица, говорившая о длительных, в половину жизни, запоях, из которых уже не выпростаться никакими силами.

Шерше ля фам – ищите женщину!

И женщина в судьбе сухопутного теперь Кальмара нашлась.

Боевой офицер-подводник, русский татарин Николай Карачан уходил в автономное плаванье к берегам Кубы, острова Свободы, как тогда говорили, грозить русским кулаком американской наглой и жадной акуле капитализма.

Тогда на самом деле мир висел на волоске от ядерной катастрофы, капитан первого ранга Карачан в последний раз прижал к груди любимую жену, сморгнул в глазах соринку, и, не оглядываясь, отмахнул от себя дверь.

Ночь зашлась в молчаливой истерике, заливая непромокаемый офицерский плащ приморской мокретью.

Боевая тревога есть боевая тревога. И теперь о своей судьбе можно забыть. Ты – морской офицер. Боец. А «боец» и «бой» – слова одного корня.

Не спеши, не спеши, солдат выполнять команду, ибо будет тебе приказ – «Отставить!», так во все времена военные придерживались этой формулы, парадоксальной по смыслу, но простой и разумной по существу.

И действительно, что-то в мировых часах щёлкнуло, и стрелки снова встали на привычные места. «Отбой!» прокатилось по Советским Вооружённым Силам, и бойцы облегчённо вздохнули.

Подводная лодка капитана Карачана, покачавшись на пирсе пару суток, ушла в сухой док под разгрузку. А команду отпустили на берег.

Вот тут-то и попал бравый морской волк, русский по матери и татарин по отцу, под жернова молодильных яблок своей жены Лёли.

Случай самый банальный: «Муж в командировке!»

Пришёл, увидел, и…

Да что об этом говорить! Кровь бросилась в голову, а над семейной постелью – парадный кортик на ковре. Лезвие фабричной заточки. Вошло в промежность помощника в супружеских делах, как в масло.

Вгорячах, сверкнуло лезвие над Лёлей, но, увидев распростёртое белое тело жены и голубые окатыши глаз на скомканном испугом лице, всадил лучезарную элитную сталь в притолоку двери и – в ночь, в кошмар затяжного прыжка в никуда.

А тот любопытный до чужих жён «счастливец» теперь писает только сидя, как девочка.

Нашли. Нашли ревнивца.

Военный трибунал определил бывшему славному капитану, а нынче гражданину Карачану Н.А., пять лет общего режима по известным смягчающим обстоятельствам.

Иному за это и десятку бы влепили, а тут – военный трибунал, ребята понятливые, у самих дома жёны в охотке. Молодые, значит!

На зоне Карачана зауважали: мужская солидарность!

«Законники» с ним запросто ручкались, хотя он по тюремным понятиям принадлежал к масти «мужики», авторитеты общение с «мужиками» допускали редко.

Общий режим на то и общий, что кроме чифиря у «законников» водка всегда под рукой, да и «планчик» покуривали, разгоняя тоску временного узилища.

Покатилось колесо жизни Николая Алимовича Карачана не по широкой дороге, а по кочкам да колдобинам. Там и кличка «Кальмар» к нему прикипела, как потная рубаха к телу.

Перекрестили, навроде того…

Вышел на свободу и загулял, как бледная немочь. Податься некуда, а пристрастие к питию приобрёл неимоверное, вот и прислонился он к бродягам бездомным, как тот Алеко к цыганам.

Теперь его взнуздал и правил им господин Случай с благоприобретённым пороком.

Не вернись он тогда домой без предупреждения, позвонил бы, весточку дал, мол, длительный поход к заокеанскому противнику откладывается на неопределённое время – и всё обошлось бы. Цветы были бы, объятья, поцелуи… Э-э, да что говорить! Рука бы, что ль у него отсохла – номер телефона набрать?!

И вот он теперь сидит, бывший славный командир, «бугор» – в яме с каким-то бедолагой «бормотуху» делит. И-эх! Кальмар ты и есть – Кальмар!

И Валёк из далёкого чернозёмного города Тамбова сидит, пьёт с Кальмаром вчерашний закисший вермут. Пьёт и плачет. Плачет, но всё равно пьёт прогорклый, как и его теперешняя жизнь, настой мутный и вязкий.

Кальмар хлопает новоявленного члена по плечу и смеётся во весь щербатый запущенный рот:

– Не ссы, брат мой! Это только на первый раз тяжко, потом попривыкнешь. Мы – дети подземелья. Нет – люди подполья, как большевики! Гордись! Небось, в школе тоже учился! Жалко, среди нас Ленина нет. Но всё равно – вперёд, заре навстречу! – Кальмар суёт тяжёлую, как противотанковая граната бутылку зелёного стекла с остатками вермута новому товарищу в мокрые ладони, которые тот только что отнял от лица.

Остатки – всегда сладки.

Молодая душа Валентина Тищенко постепенно стала расправлять помятые крылья, готовясь выпорхнуть из душного подвала туда, на волю, на свет, навстречу радости.

Чей-то слюнявый окурок оказался в губах Валька, и после двух-трёх затяжек он приобрёл прежнюю уверенность, что каждый человек больше рождён для счастья, чем для печали: «Ничего, умоюсь как-нибудь… брюки почищу – и в ближайшее отделение милиции схожу. Там помогут… вот только умоюсь как-нибудь…»

14

Но ни в этот день, ни в другие ближайшие дни, умываться даже «как-нибудь» ему, поражённому в правах какой-то дальневосточной шлюшкой, не было необходимости.

Стылый насморочный ветер океанских просторов, сметая на пути бумажный сор от вчерашнего скудного ужина босяков, ворвался в подвал грозным милицейским окриком, который ни с каким другим уже не спутаешь: «Всем стоять на местах!»

Но стоять на «местах» было некому.

В смутном свете начинающего дня на полу – «все оставались на местах», как лежали вповалку, так и остались лежать, высвечивая бледными лицами из раскиданного повсюду тряпья: кто – скучно позёвывал, кто – пытался прикурить, чиркая отсыревшими спичками.

Было видно, что к таким визитам эти люди давно привыкли, и только один Валёк с радостным возгласом: «Вот я тут! Вот я!» кинулся к дверям, где стояли плечом к плечу, поигрывая резиновыми дубинками, пара крепких ребят в широких ремнях и при погонах.

Валёк рванулся к спасителям человеческого достоинства, думая, что они разыскивают как раз его, чтобы вручить потерянные документы.

«Попалась всё-таки, сучёнка мокрохвостая!» – мелькнуло у него в голове. Но короткий удар в печень отбросил его в кучу тряпья, туда, где он только что сидел с бывшим подводником.

Новый знакомый поймал его в свои широкие объятья:

– Не дёргайся! – сказал тот, оставаясь спокойно сидеть со скрещёнными по-калмыцки ногами.

– Так, братцы-кролики, – сплюнул в угол один из милицейских мордоворотов, поигрывая чёрной эластичной дубинкой, – к вам пришёл дед Мазай. Сейчас он погрузит вас на баржу, и поплывёте вы с ним в лес, где медведь хозяин, а прокурор – волк. Чего вы, как партизаны, в подполье живёте, нелегалы хреновы! Вон здесь вонища, какая!

– Чего ты с ними базаришь? – сказал другой. – Марш по одному на выход с вещами! – вдруг заорал он, поддевая носком солдатского ботинка бородатого и нечёсаного бичёвника, безмятежно храпящего прямо у входа на сдутой наполовину резиновой лодке, забытой хозяевами в пакгаузе.

Бродяга так уютно примостился в этой постели, что громовый голос блюстителя порядка не дошёл до его слуха, и теперь, после ощутимого пинка, он, вскочив, таращил глаза, не понимая, что происходит:

– Я ничего! Я ничего, начальник!

– Ничего у тебя сегодня на обед будет! Грузись в кузов, мухомор червивый!

«Мухомор», кряхтя и почёсываясь во всех доступных местах, покорно пошёл к выходу, за которым стояла вплотную милицейская машина типа «воронок».

Воронок замечателен тем, что вход в него есть, а выхода никакого. Сплошной тупик!

Бродяги – люди послушные. Ворча и сморкаясь, блошатник завозился, зашуршал нехитрым скарбом и потянулся к выходу.