Голова клонится, как перезрелый подсолнух в дождливый день, а сон нейдёт. Сижу, свет не включаю. От него толку мало. Одна резь в глазах, да и с улицы я буду – как в телевизоре. Зачем ночь дразнить?

Вдруг спорый рассыпчатый стук в незарешёченное окно. Прильнул к стеклу. В бликах рекламного света от логотипа перекошенное ужасом лицо удачливого сына того олигарха. В глазах страх и беспомощность.

– Вызывай быстро милицию! За углом человеку горло режут! Милицию! – кричит он.

В меня с затылка до пяток как железный штырь вошёл. Голову не повернуть. Нажимаю тревожную кнопку. Воображение мигом рисует страшную картину изуверского убийства.

Снова нажимаю красную потаённую кнопку вызова милиции.

Звонит телефон:

– Ну, что там у тебя? – в трубке сонный голос дежурного по центральному пункту службы ВОХРа.

– Убийство возле банка! Человеку голову отрезают! Срочно группу захвата!

– Уже выехали, – спокойно отвечает голос.

Впопыхах я даже не положил в гнездо телефонную трубку. Она лежит на столе и продолжает тревожно сигналить. Наконец трубка нашла своё место, гудки прекратились. Человек в окне исчез. «Может, спрятался где» – думаю я.

Проходит минут пять-семь – машины нет, лишь какая-то непонятная возня за стеной, и, как мне кажется, голоса отчаянные и с угрозой.

Ничего себе ночка!

Хватаю револьвер. Надо спасать человека. Какая на милицию надежда?!

Первым порывом было снять с блокировки дверь и выскочить на улицу, но, вспомнив трагический случай с милиционером, остаюсь на месте.

Милиции всё нет.

Но вот ночь располосовали огни фар. Несколько человек с автоматами выскочили из машины. Шарят вокруг фонарями. Приехала ещё одна машина с мигалкой. Несколько милиционеров оцепили зону возле банка.

Теперь я включаю свет. Из окна видно, как тот несчастный, который звал на помощь, приседая и хлопая себя по коленям, отчаянно упрашивает одного офицера вскрыть железную строительную бытовку, доказывая, что убийца там, в будке запёрся, и затащил его сына туда же. Сын, может, теперь уже мёртвый.

Умоляет:

– Вскройте бытовку! Спасите! Они там!

Офицер ему доказывает, размахивая руками, что бытовка заперта снаружи на висячий замок. Кто их там спрятал?

Но несчастный умоляет, всё так же отчаянно приседая и хлопая себя по коленям:

– Я видел! Они там! Сделайте что-нибудь!

Офицер по рации кого-то вызывает. Вскрывать так вскрывать!

Приезжает спецмашина МЧС. Вокруг толчея людей с оружием.

С тревожными вскриками, выматывающими душу, подъехала машина скорой помощи. Кто-то вызвал самого хозяина, олигарха. Мало ли что может находиться в подведомственной ему бытовке! Его сын сейчас, заламывая руки, ходит кругами возле места, где спрятались преступники.

Олигарх что-то говорит ему, прижимает к себе, уговаривает.

Два сотрудника МЧС, со светящимися нашивками, гидравлическими ножницами вскрывают замки. Дверь распахнута, мне это хорошо видно. Света от многочисленных фар много.

В бытовке никого нет. Нет даже инструмента, строители перебрались к другому заказчику. Одним словом – пусто! Светят фонарями по земле, ищут следы преступления. Разгребают строительный мусор…

Приезжает, но уже без завываний, ещё одна машина скорой помощи. Выходят медработники. Но теперь это крепкие мужики в тёмных халатах. Вдёргивают несчастного, вопящего в горе человека, в белый с длинными рукавами балахон и завязывают рукава за спиной.

Что они делают? Что делают, сволочи?! Что делают? Не хотят заводить уголовное дело! Во дожили! Теперь и средь бела дня можно любого резать!

Машины, втянув в себя автоматчиков, разворачиваясь, медленно разъезжаются.

Остаётся одна машина ВОХРа. В ней мой начальник, капитан службы охраны. Разгорячённый подходит к двери и говорит пароль, по которому я обязан его впустить. Я открываю все засовы. Впускаю начальника.

– Что? – спрашиваю тревожно.

– Что, что! Белочка! Горячка у сынка. Жена забрала ребёнка, и, плюнув на богатство, сбежала. Богатые тоже плачут. Давай вахтенный журнал, я тебе запишу ложный вызов.

– Как ложный вызов?

– А вот так! – говорит начальник, записывая что-то в журнале. – За вызов бригады МЧС деньги платить надо. Я что ли буду за вас, ротозеев, премии лишаться? Вот, подпиши бумагу!

– Да ничего я подписывать не буду! Я преступление хотел предотвратить! Что же теперь: на глазах человека резать будут, и вас не вызывать? Я, что ли, милиционер, или медбрат, какой, чтобы белую горячку распознать? Я до этого предела не напиваюсь. Вот вы тоже что-то в строительном мусоре искали.

– Не твоего ума дело, что я там искал. Мне, может, эти доски с гвоздями для дачи нужны будут. Вот я и шарил. Так не будешь бумагу подписывать?

– Не, – мотнул я головой, – не буду!

– Ну, как знаешь. А платить тебе за прогоны машин всё равно придётся. И пушку свою давай сюда, пока акт не составил за хранение огнестрельного оружия. Тебе срок нужен?

– Нет, не нужен…

Я посмотрел в окно. Небо уже подёргивалось белёсой пеленой. Рассветало. Лениво, нехотя вставал новый день, не предвещая ничего хорошего.

Сменялись эпохи, а власть оставалась та же. Вот и капитан, он ведь тоже власть, а всякая власть, как говорил мой незабвенный родитель, долго тянется…

4

Капитан своё слово сдержал – честь имеет.

И за прогон машин с меня, хотя и не по полной программе, но чувствительные деньги удержали. И на другой участок перевели. Работа менее ответственная, но в государственном плане не менее важная.

Теперь состою в группе охраны телекомпании.

Телекомпания ныне располагается на улице Международной, в бывшем кинотеатре с многообещающим названием «Броненосец Потёмкин» чей замысловатый, но скромный фасад стыдливо краснеет обожжённым кирпичом посреди фешенебельного новодела.

В этой конторе электронных медиауслуг – (чего изволите?), в его гулком просторном фойе, мухи кусаются, как шершни.

Достоверность этого я подтверждаю всем своим опытом, на своей шкуре испытал злобный характер гнусных тварей.

Я долго ломал голову: откуда здесь, в огромном казённом здании, мухи? Но потом успокоился, выдвинув при этом неоспоримый аргумент здешнего завхоза, объясняющий такое наличие крылатых кровососов.

Пост охраны здания находится как раз в том самом месте, где бесчинствуют и невероятно плодятся с пергаментными сухими крыльями сноровистые жужжалки.

Во время горбачёвской перестройки-перекройки и ельцинских опытов по внедрению в экономику уголовщины и любителей-экстремалов по обогащению, как-то сразу рухнула культура, и всё с ней связанное. Кинотеатр, ассоциированный с большевистским кораблём, оказавшись не на плаву, сразу опустился на дно, пока один из центральных телеканалов не поднял его с глубины на своих голубых понтонах.

Дом ещё известен тем, что за его красным кирпичным фасадом, во дворе, захламлённом остатками строительного мусора и всяческими отходами жизнедеятельности, прямо под вечно горящими окнами студии технического обеспечения, с удручающим постоянством находят неопознанные трупы, присыпанные всякой дрянью, словно здесь, в самом центре города, промышляют человечиной таёжные медведи.

Милиция – частый гость этого заведения: то показать сводки правонарушений по области, то вычислить вероятных свидетелей очередного убийства.

А у кого вычислять, кроме охранника? Он да ещё ночь – самые верные свидетели всяческих происшествий.

Но охранник отвечает только за состояние безопасности внутри здания, всё остальное не входит в его должностные обязанности.

Многие знания умножают печали…

Из-за ничтожности и малозначимости для судеб государства того казённого заведения, из-за мизерной зарплаты, которую справедливее называть жалованьем, работа охранником невероятно условна и однообразна.

Это и не охрана даже, а обычная сторожёвка. Какой из меня охранник, если из всего вооружения (по описи имущества) за охраной числится только электрический фонарь в ярко-красном пластиковом футляре? Фонарь, правда, довольно увесистый. Но для обороны телекомпании от возможного нападения, годится мало.