Венька оказался властным человеком. Он лишь отдаленно знал о семейных отношениях, и то – понаслышке, от друзей. Привык говорить и делать одновременно. Если вдруг возникали разногласия, и он гневно и удивленно поднимал рыженькую бровь – плохо дело… Но я приняла правила игры. Слишком велики были ставки.

Мы решили выезжать второго января, так как Венька все-таки напился и был «обесточен» на целые сутки. Наши вещи были давно собраны, оставалось только побросать их в ГАЗель, что являлось делом техники. Венька ничуть не сомневался в правильности своего поступка, чем добавлял нам, такой необходимой тогда, смелости. Мы с дочкой, конечно, побаивались уехать насовсем, в чужой город, но именно побаивались – не более того.

Когда ГАЗелька тронулась, мама печально взмахнула рукой, собака попыталась броситься вслед, но ее предусмотрительно привязали к забору. Растерянная Альфа и пьяненькая мать оставались совсем одни, без помощи и присмотра в холодной зимней стране, именуемой «безнадега». Мое сердце больно стукнуло, потом еще раз, я крепко сжала Венькину руку, умоляюще посмотрела в его глаза.

– Мы заберем собаку?

– Потом приедешь, заберешь. Сначала сами устроитесь. Я помогу. Не бойся, радость моя.

Впервые в жизни меня назвали именно так. Радость моя. Надо же! Кто бы мог ожидать такого от Вениамина?

Он действительно дорожил мною, что сказывалось в каждом его поступке, в каждом прожитом нами дне. Он рассказывал мне про свой город, терпеливо помогал учиться ориентироваться в местной обстановке, познакомил со всеми своими друзьями и соседями. Каждому стало понятно, что я пришла всерьез и надолго. И даже вечно пьяный Гоша Шувалов, Венькин брат, любящий покричать и подебоширить, не отпускал больше сальных шуточек в мой адрес.

– Мы не плейбои! Мы из графьев! – часто выкрикивал он, пьяный в стельку, посиживая на шестиметровой кухоньке, – Ты знаешь об этом?

Плейбои и плебеи было по его разумению одним и тем же.

– Теперь знаю, – устало отвечала я в сотый раз.

На этой кухоньке проходила вся моя жизнь. Там всегда крутился кто-то, либо мать, либо Гошка. Они пытались подчинить меня своей воле и обратить в свою веру.

– Ты чужая. Ты какая-то не такая. Ты навсегда останешься чужой здесь, – так говорила мне Тая, Венькина мать, – Взбей подушки попышнее, как Венка любит. Когда стираешь пододеяльник, почему углы не выполаскиваешь? Его надо вывернуть, а с углов все собрать. На улице вешаешь, а соседи все видят. Тебе не стыдно? Мусор выноси вовремя, Гошка тебе не нанимался…

Я тихо хваталась за голову – «А-а-а!»

Она торкала меня втихую, незатейливо и недоказуемо. Изо дня в день она хотела доказать мне, что я – ничто здесь. Пришла ниоткуда и дорога мне – в никуда.

Несмотря на всю внешнюю обоюдную неприязнь, мы иногда болтали с ней запросто, по-соседски. Во время разговоров тетя Тая не переставала мыть и тереть незатейливую кухонную утварь, улыбалась, переставляла цветы, поглаживала кошек. Она одна вырастила двоих сыновей, потому и отдавала всю себя заботе о своих недорослях, которые до сих пор не удосужились ни жениться, ни подарить ей внуков… Она тщательно выскабливала малейшую грязь в квартире после гошкиных попоек, проветривала кухню, чистила ванную, унитаз и все раковины. После, стирала долго его запачканные вещи, как раньше стирала и Венькины, а теперь учила стирать меня. Вдумавшись, осмыслив всю ее жизнь, я больше не сердилась на Таю. Она научила меня любить идеальный порядок, не бояться генеральных уборок и больших стирок. После жизни в ее квартире я сама стала чище, светлее, трудолюбивее.

Соскучившись по домашнему настоящему комфорту, от счастья, обретенного так внезапно, я, по ее примеру, «вылизывала» все углы маленькой квартирки, чем заслуживала негласное одобрение Таи.

Мебель в нашей комнате была переставлена, стены увешаны коврами, а в угол встала огромная кадка с самой настоящей пальмой, выращенной Вениамином из обыкновенной косточки, полученной когда-то из рук любимой бабушки. Для меня эта пальма была маленьким чудом посреди заснеженных просторов. Подумать только! Настоящее тропическое дерево, затерянное в центральном Поволжье…

У Вениамина было доброе, ранимое сердце, запрятанное под маской грубого мужланистого шоферюги. Его сердце открывалось только мне, и я была ему очень за это благодарна.

Доча моя, Маша, пошла в гимназию с музыкальным уклоном. Гимназия была здесь, прямо во дворе, и я могла видеть из окна, как она выбегает на переменке, или торопливо идет домой после уроков. Я записала ее в класс домры, и Венька помог приобрести нам инструмент. У Манечки получалось играть на трех струнах классические гаммы, а к концу четверти мы разучили небольшую песенку «Добрый жук» для годового экзамена.

Жизнь, безусловно, налаживалась. Вениамин отбывал в свои дальние командировки, возвращался через несколько дней и привозил серьезные деньги. Он всегда отдавал мне весь свой заработок, а взамен требовал лишь немного ласки и хороший обед. В его отсутствие было трудно удерживать на расстоянии Гошу и мать, которые втайне надеялись вышвырнуть меня обратно, на дорогу.

Однажды скандал, выросший на пустом месте, произошел прямо при Вениамине. И каково же было мое удивление, когда он, почти не разобравшись в происходящем, ударил мать… Она настолько этого не ожидала, что сразу выбежала в подъезд, выкрикивая:

– Убивают! Из-за проститутки! Помогите!

Но, конечно, никто не помог. С того раза моя персона почти не обсуждалась, а жизнь стала более вольготна.

Гадости начались с развеселой соседки Лидки. Веселушка, блондинка, жена офицера, она томилась бездельем, а ее дочь обучалась в одной гимназии с Машей. Их квартира, буквально изнасилованная роскошью, находилась прямо под нами, на третьем этаже.

Вениамин познакомил нас почти сразу после переезда. Мы захаживали к ним иногда, выпивали, разговаривали, смеялись. Ничего особенного, простое соседское общение, если не учитывать того, что мне вообще нельзя было пить.

Давно поняла, что я хроник. Стоит мне лишь понюхать спиртного, как семидневный запой становился ужасной проблемой. Я приехала к Вениамину с твердым желанием – избавиться от пагубной привычки, и первое время у меня это неплохо получалось. Вениамин вздохнул с облегчением… Но добрая Лидка все же поднесла мне стакан красного крепленого вина… и я, дура, согласилась.

Теперь все могло исчезнуть. Сразу, в один миг. За время совместного проживания с Венькой, в общей сложности, я попала в семь или восемь запоев, за половину из которых схлопотала от него по отекшему лицу. И каждый раз, протрезвев и встав на ноги, я клялась себе, что это был именно последний раз. Но Вениамин привозил деньги, а я оставалась одна, сама себе госпожа. Мать пела свои незатейливые песни, Гоша пил свой портвейн. Как было тут не выпить и мне? Обстановка накалялась. Постепенно, я возненавидела Лидку, которая вечно норовила подлить мне и поговорить по душам.

– Слушай, а давай сходим в театр? – как-то спросила она.

– Сходим, обязательно.

– А еще в кино? Без мужиков!

– Давай!

Затея с театром запала мне в душу. Но все по порядку.

Глава 22

Я долго пыталась найти работу в городе Р. Не могла же я сидеть на шее у Вениамина пожизненно? И еще, мне начинал надоедать тотальный контроль его родственников, а кровь знакомо закипала и требовала перемен. Но найти приличную работу здесь было трудно, ведь у меня не было постоянной прописки… Снова клин… Может, Веня согласится меня прописать?..

Я внимательно посмотрела на его спокойный профиль и подумала: «Вряд ли». Он не пропишет. Потребуется согласие Гоши, которого не получишь даже за ящик водки… Что же делать? Стоять на рынке? Мыть полы? Я была еще не готова к таким жертвам.

Кроме того, на вертикальном пути в светлое будущее меня все время сбивали с толку всякие проходимцы. Я и не думала, что настолько морально неустойчива. Однажды из Гошиной комнаты, как раз в период моего легоконького двухдневного запоя, который мог классифицироваться как «ни туда, ни сюда», вышел никакой не Мойдодыр, а Клава, новая гошкина подруга. Тетя Тая, которая сидела в это время на кухне, тихонько охнула и произнесла: