– Спасибо, – говорю я Ивану, а Лисовскому, – Здравствуйте.

– Здрасьте, здрасьте! – басовито тянет он в ответ.

Передо мной, за маленьким письменным столом, восседает начинающий седеть мужчина лет пятидесяти, крупный, властный, со смешливыми глазами, которые рассматривают меня настолько пристально, что это уже становится неприличным.

Я сразу поняла, от чего будет зависеть исход нашей беседы. Я обязательно должна ему понравиться.

Лисовский, с первых минут, поразил меня какой-то непомерной широтой натуры, редким чувством юмора, того черненького, саркастичного, который не бывает безобиден. В прошлом, и даже в будущем, я никогда больше не встречу такого монументального человека, так много впитавшего в себя, человека-махину, знакомого со всей театральной элитой, включая покойного Владимира Высоцкого. Он не мог не понравиться мне. Он был великолепен! Я оценила его сразу, одним рывком, наголодавшись по подлинному интеллекту, искрометным шуткам и адекватным речам. Я припала к нему жадно, как путник к ручью после знойной пустыни и захотелось прошептать: «Как долго я тебя искала…»

Оглянувшись на прошлое, которое еще сегодня утром было настоящим, я увидела, что зыбкий, намалеванный мною на песке портрет идеального Вениамина, ежеденно-тщательно подправляемый мною, вот-вот накроет и смоет неотвратимо надвигающимся приливом. И было уже невозможно из этой минуты вернуть себя во вчера…

– Работа у нас не трудная, но ответственная! Напортачила, ошиблась кнопочкой – результат сразу на сцене. Получишь и от актеров, и от помрежа, и от меня. Учить буду сам две недели. Потом сдашь экзамен. Если сдашь, то считай, что принята на работу осветителем восьмого разряда. Ну, как? – спросил он, выдержав актерскую паузу.

– Я согласна, я очень хочу работать в театре! И память у меня хорошая. Думаю, что все получится.

– Да ладно! Все так говорят. А потом посадишь за пульт – плавают как котята. Посмотрим. Навидался я здесь всякого…

Я вежливо промолчала.

– У тебя какое отчество? – спросил вдруг Лисовский.

– Петровна.

– Петровна, а ты замужем? Дети есть? Ты, вообще, как в театр попала?

– Муж гражданский Веня. Дочка Маша восьми лет. А сюда пришла просто так, наудачу…

– Значит, ты удачливая? А муж, значит, Веня, – протянул он с издевкой, – И дочка есть… Плохо, а то бы замуж тебя взял. Мне наследство девать некуда. Токо я и мама моя.

– Ну и шутки у вас, – покраснела я.

– А кто шутит? Я вижу, девка ты хорошая, познакомились бы поближе, а там – все возможно. Ладно, посмотрим… Пошли, покажу тебе операторскую кабину и пульт. Чего ты какая грустная все время?

– Я серьезная. Я на работе.

– Сейчас покажу тебе работников, которые вообще не знают, где они. Ты в нарды со мной сыграешь?

– Научите?

– Научу.

Лисовский нравился мне все больше и больше, хотя меня могли просто проверять или выводить на эмоции. Но мне так хотелось, чтобы хоть малая малость из сказанного им оказалась правдой. Валентин был просто создан для власти. Умный, харизматичный, требовательный до безумия, настоящий царек среди людишек, не годных ему и в подметки. «Самодур», – шептали ему вслед.

– Валя, как ты так живешь? Тебя ведь все ненавидят! – спрошу я его однажды.

– Петровна, знаешь, что самое страшное для меня? Любовь Етих, – показывал он рукой в сторону проходящих мимо рядовых сотрудников, – Пока они ненавидят, я знаю, что живу и делаю все правильно. А если полюбят, то смерть… Значит, я стал одним из них, быдлом. Понимаешь?

И я его поняла. Он произнес вслух то, что еще не сформировалось, но было почти готово в моей собственной голове.

«Ети» – так звал он всех, кто находился в его подчинении. Заслужить одобрения Лисовского было практически невозможно. Но если он хвалил кого-то, это дорогого стоило. Его поощрение оценивалось выше любой звонкой монеты. Ведь Валя был профессионал высочайшего класса, гений в своей сфере.

Пульт светового управления находился в зрительном зале, за самым последним рядом кресел. Странно, я никогда раньше не обращала внимания на техническое оснащение театров. Оно и неудивительно. Мы воспринимаем театральное зрелище как целостную картину, не разделяя его на отдельные детали.

Сам пульт был венгерского производства, содержал в себе более пятисот микшеров и кнопочек, и всего шесть из них программировались на определенную световую картину. Это означало, что если спектакль имеет более шести световых перестановок, то программы пульта надо менять быстро, незаметно, четко и уверенно. Вот здесь и скрывался самый основной подвох работы осветителя. Время от времени «косячили» все, даже работники с десятилетним стажем. И тогда на сцене начиналась подлинная вакханалия, состоящая из внезапных дерганых вспышек, или полной непроницаемой тьмы. Да, бывало всякое…

И вот мы впервые подошли к пульту. Лисовский сразу представил меня всем, имеющим отношение к освещению.

– Это – Николай, наш программист. Оленька Иванова – старшая здесь, после меня, конечно. Ольга Подушко, стажер, как и ты. Слушай, Подушка, у тебя правда такая фамилия, или ты издеваешься над нами?

– Ну, такая фамилия. Вы же документы смотрели! – Ольга явно не в первый раз отвечала на подобный вопрос. Она злилась, что доставляло небывалое удовольствие Валентину.

«Садюга», – подумала я.

– Ладно, я старый, мог и забыть… Буду вас учить работе, кто лучше освоит, того и поставлю на восьмой разряд. А кто не справится – пойдет на шестой, почти в два раза дешевле, – он пристально наблюдал за нашей реакцией, что заметно развлекало его.

Он любил сталкивать людей лбами. Если судить справедливо, Подушко была неконкурентной во всех отношениях. Невысокая, критично сутулая, с обесцвеченными кудряшками на голове, жительница частного сектора, вся она пахла той затхлой сыростью, которую несут в себе только лишь деревенские избы, и от которой так долго бежала я. Она пришла сюда далеко не по велению сердца, а просто по чьей-то подсказке на стабильный твердый оклад. День прошел, и зарплата в кармане. Мое появление так сильно расстроило ее, что она покраснела.

– Мы так не договаривались, Валентин Мефодьевич! Вы же мне обещали!

– Обещал! А ты за три дня ни на сантиметр не продвинулась! Плаваешь в микшерах и световых группах. Извини, это здоровая конкуренция. Делай получше уроки! А вот еще три клоуна, Петровна. Смотри! – он показал рукой на сцену через большое окно операторской.

– Хокин, Суворов, Бэб, давайте на сцену! – прокричал он в громкую связь.

На сцену вышли трое ребят осветителей. Хокин – балбес высокопоставленных родителей с интеллектом и внешностью товарища Шарикова, Сашка Суворов, удивительно красивый мальчик, брюнет с волосами немного выше плеч и огромными карими глазами, а Бэб – просто Бэб, без особых примет и грехов.

– Вот Ети ребята помогают, что называется, «ставить» свет, носить аппаратуру и очень рвутся работать за пультом! А сами, сразу после световой монтировки, уже исчезают в неизвестном направлении. Одним словом, клоуны, забытые здесь каким-то цирком…

Мальчишки на сцене картинно поклонились и снова исчезли за кулисами.

Тем временем Оленька Иванова что-то усердно писала в толстенной тетради.

– Пишет партитуру света, – с почтением произнес Лисовский. – Каждый спектакль, как музыкальная пьеса. Не запишешь – не состоится. Партитура – самое главное для вас. Буду строго спрашивать за это.

* * *

Оленька Иванова была настолько маленького роста, что в ее сорок шесть лет выглядела едва ли на тридцать. Немного не от мира сего, всегда без прически и макияжа, она умудрилась таки отхватить себе мужа младше себя почти на десять лет – Розгина. Алик Розгин работал в театре звукорежиссером, прямо над нашей головой.

Программист Николай был скромен, морально устойчив, носил очки в роговой оправе, не пил и не курил. Коля был настолько холост, что вызывал даже жалость. Но жалости он не принимал, так как считался здесь самым умным. Он, единственный после Лисовского, имел доступ к новому немецкому супер-пульту, который мы использовали только для спецэффектов. Одним словом, я оказалась в самом центре творческой шатии-братии. Кто-то мне сразу понравился, кого-то так и не смогло принять мое несговорчивое сердце. Эти люди были настолько разными, что при любых иных обстоятельствах вообще вряд ли собрались бы вместе за одним столом. Но здесь, в этом круглосуточном реалити-шоу, они участвовали ежедневно, объединенные одной лишь любовью к чистому искусству. К концу этого необыкновенного дня стало понятным, что Лисовский заполучил в свое царство еще одну преданную подданную – меня. Я пришла сюда не на день и не на два. В театре я почувствовала себя ровно на своем месте. Теперь мне было очень трудно возвращаться назад, в хрущевку, к людям, не имеющим более ничего общего со мной. Как же быть? На прощание Лисовский сказал: