О! Это надо было видеть… Актеры выползали на сцену, плутали, путали слова, сами себе смеялись, а за кулисами требовали водки. В зале стояла гробовая тишина, все родители, приведшие детей, сладко полуспали и комментировать героизм Мальвины или Пьеро было попросту некому.

В операторской пребывали Иванова и я. Мне приходилось все выполнять самой, так как Иванова и Розгин очень любили праздновать. Она томно сидела в уголке и жалобно вздыхала. Но на меня подобные трюки не оказывали никакого действия. Я любила свою работу, а похмелье было моим обычным состоянием.

Лисовский не почтил нас своим присутствием еще целую неделю. Его, как «белого» человека, отпустили в законный новогодний отпуск. А я так ждала, так ждала!

Со мною произошло то, чего не могло не произойти. Я быстро выросла из детских вещичек, которые примеряло на меня руководство театра. Многое стало для меня мало и коротковато. И огромное разочарование в Валентине, которого не удалось избежать, становилось последней каплей. Я заметила, что мое окружение не растет, а с удовольствием стоит на одном месте. «Тесно, тесно мне с тобой в одном городе, Каифа…» Временами, приступы раздражения мешали мне работать, начинали злить люди, сидящие без дела в ожидании зарплаты. Но сама работа, по-прежнему, безумно увлекала меня!

Дальнейшие события развивались вполне предсказуемо, как и все, что окружало меня. Валя полыхал яростью, обида за испорченный праздник оказалась сильнее здравого смысла. Петровна в один миг из фаворитки сделалась изгоем, от которого все шарахались, боясь несправедливой опалы. Я давно привыкла к таким катаклизмам, как: землетрясения в Узбекистане, ураганные ветра Байконура, обвалы валют и замена денежной массы, массовые гонения и переезды, потому, гнев Лисовского, остался мною вежливо не замечен.

Я продолжала работать, наблюдать, учиться и искать выход из финансового тупика. Алик Розгин был старше меня ровно на два года, худенький, одного со мною роста, смешливый неунывающий меломан, сметающий с прилавка все музыкальные новинки. О его небывалом аппетите ходили легенды. Оленька Иванова постоянно утоляла его голод домашними заготовками, принесенными в баночках, резала ему колбаску и огурчики, а он поедал это быстро, жадно, под нашими пристальными голодными взглядами. При всей этой несуразице Алик являлся профессионалом высокого класса. Звукорежиссер, о мастерстве которого говорили без устали все ведущие актеры театра. Любая мало-мальски сложная премьера всегда вручалась ему, лидеру звукового царства. Это ведь только кажется, что подать звук на сцену – просто передвинуть микшер. Ан, нет! Для каждого звука, тона и полутона есть масса соответствующих реплик, декораций, смысловых нагрузок. В общем, Розгина нельзя было заменить. И когда этот подвижный молодой человек начал совершать определенные движения в мою сторону, я растерялась.

Алик все чаще стал приходить на постановку света перед спектаклями, помогал мне направлять прожектора, и однажды мы с ним столкнулись в полутемном холле на подходе к световой ложе. Не буду скрывать, мне нравился этот его фееричный, олимпийский задор, который был так не похож на неуклюжие ухаживания Лисовского. Мы столкнулись, он «нечаянно» коснулся моей руки и спросил:

– Петровна, а мы целоваться будем?

Не пойму, что произошло, но меня словно ударило электрическим током, совсем как в школе, в первый раз, от близкого дыхания моей первой любви.

– Пока нет, – ответила я.

– А когда будем? – настаивал он.

– Алик, Ольга съест меня за твои проделки. Мне итак тяжело…

Мы спустились в операторскую и попали под прицельный огонь Оленькиных глаз. Эта маленькая женщина обладала, воистину, звериным чутьем.

– Вы откуда вместе идете? – с подозрением спросила она.

– Я ходила в ложу направлять свет, не знаю, откуда он взялся… – я равнодушно пожала плечами и вышла прочь.

Меня смутило это томящее волнующее чувство, оставшееся в груди. Оно не уходило. Его горящие глаза настигали меня повсюду, Алик будто издевался надо мной. Каким-то образом он понимал, чувствовал, как давно я живу без настоящей страсти. Внезапно он сумел разбудить во мне дикий огонь. И к этому я оказалась совершенно не готова.

Розгин теперь все чаще пропадал в нашем подвальчике, хотя его служебные апартаменты находились тремя этажами выше. Мы играли в карты: я, Алик, два молодых актера и трое наших «клоунов» осветителей. Оленька на все происходящее реагировала крайне отрицательно, она буквально тонула в этих волнах жгучего флирта, плещущегося через край и адресованного далеко не ей. Многие из мужчин смотрели на меня, но Розгин не имел права этого делать! Она так любила его…

Через две-три недели Иванова категорически запретила азартные игры в цехе, Алику пришлось изобретать новые и новые способы легального общения со мной. Он запросто прибегал ко мне в операторскую, во время спектакля, легко обнимал сзади, за плечи, и целовал в шею так нежно, что я таяла, истекая ответным чувством. Розгин начинал что-то значить в моей жизни, и это, само по себе, предвещало мою погибель.

Иванова была сильным соперником. Она заполучила Алика в свои сети вовсе не для того, чтобы его использовали другие. К тому же Оленька была патологически ревнива. Я не знала, как выйти из этого тупика.

Поначалу все выглядело, как невинные шалости двоих одноклассников, но когда разговоры уступили место действиям, Иванова решила эту теорему по-своему. Она начала повсюду преследовать нас, принимала участие во всех наших разговорах, понимающе выслушивала обе стороны. Она резюмировала всегда одинаково:

– Петровна, он же тебе не нужен! За тобой все мужики бегают!

– Розгин, она уйдет от тебя через месяц! Жить с тобой – тяжкий крест!

По большому счету она была абсолютно права, но у нас с Розгиным, неожиданно для всех, случилась настоящая страсть, препятствовать которой становилось все труднее. А сколько за это время мы выпили «Мартини»!

И вот однажды, когда Иванова была занята в проведении наисложнейшего спектакля, Розгин пригласил меня к себе.

– Петровна, Ольга сегодня не вернется домой. Она сказала, что будет у дочери. Поехали ко мне, музыку послушаем, шампанского попьем?

– Поехали, – не раздумывая, ответила я.

Этот вечер и эта ночь остались в моей памяти как две стороны одной заслуженной медали.

Мы очень боялись, что Ольга все же вернется, и этот страх добавлял невероятной остроты нашим общим ощущениям. Мы немного выпили, много и жадно говорили, слушали музыку, а потом Алик любил меня. Он делал это так сладко и нежно, что мне хотелось плакать от счастья и от зависти к Ивановой. Теперь было ясно, отчего она так в него вцепилась…

– Скажи, а с Ивановой ты тоже так мил? – изумленно спросила я.

– Нет, не так. Я испытываю к тебе совсем другие чувства. Это как шок. Мне очень хорошо. А тебе?

– Мне тоже, – честно и скупо ответила я.

Глава 41

Проницательная начальница осветительного цеха областного драматического театра знала обо всем еще до того, как ее пальцы нервно коснулись первого микшера на пульте. Ольга интуитивно просчитывала каждый шаг своего предсказуемого молодого мужа. После спектакля, доведенного до конца неимоверным усилием воли, она спокойно выключила свет, медленно прошла к выходу, жестом пригласила за собой Парину и Коленьку, и они отправились по нашему следу, выпив предварительно бутылку водки в соседнем скверике. Ни к какой дочери Оленька не собиралась, она просто ввела нас в дешевое заблуждение. Я и Алик полулежали на пушистом ковре, прямо перед нами горела свеча, рядом стояла бутылка изысканного шампанского. Мы слушали «Скорпионз», беседовали о высоких, очень высоких материях, когда раздался долгожданный звонок в дверь.

– Это она? – тихо спросила я.

– Да… – тоскливо ответил Алик.

– И что делать?

– Ничего, мы ей не откроем. У нее нет ключей от верхнего замка.

– Но, как же я теперь выйду?