Витиеватыми, сложными лабиринтами пришли к выводу, что она возможна, но только на грани флирта. И вдруг, мне стало так одиноко, что я произнесла:

– А давайте ляжем спать втроем? Мне холодно, – причем я имела в виду только то, что сказала.

Уникальность подобного предложения быстро оценил Розгин, но Иванова, внезапно, так ощетинилась, что я испугалась.

– Я так и знала. Да ты совсем обнаглела! Ты ведь была уже здесь, да? Спала на этом самом диване с ним? Сука!

Она полетела на меня с растопыренной пятерней и больно саданула по щеке. Что и говорить, в России умели бить морду. От неожиданности я даже не успела увернуться. Через минуту щека распухла, на ней появились три длинных, кровавых ссадины от Ольгиных цепких коготков. Черт! Черт! Черт! Назавтра мы ждали сборную театральную труппу из Москвы. Как я выйду к ним в таком виде?!

– Ольга, ты дура? А ты чего сидишь? Угомони свою шизофреничку! На хрена мне твой Алик??? У меня сам Лисовский в кармане! И вообще, отстаньте от меня все! Я поеду домой!

Но ехать домой не представлялось возможным. В три часа ночи транспорт отсутствовал. Ольга слегка извинилась передо мной, торжествуя сомнительную победу. Розгин умыл меня, приложил лед на щеку, и сквозь смех сказал:

– Петровна, ты прекрасна!

– Я знаю. Как я завтра покажусь Лисовскому? Что ему сказать? Что меня исполосовал начальник цеха? Алик, я ненавижу тебя!

– А я тебя люблю, Петровна. Правда. Уже давно. Давай будем жить вместе? – предложил он, сидя на краешке ванной.

– Ты сейчас серьезно? Я не смогу таскать за тобой горшки с едой. Я не люблю футбол и автогонки.

– Я изменюсь. Давай попробуем?

Что-то шевельнулось во мне. Почему бы и нет? Надо отомстить за себя. Пусть Иванова пострадает, это придаст ей шарма.

– Алик, давай завтра поговорим? Можно мне где-нибудь поспать, но так, чтобы меня не придушили?

– Иди в спальню, закройся на ключ. Я пока ее успокою.

Наутро приехали гастролеры. А в кабинете Лисовского сидела я, со шрамами на лице.

– Ты откуда? Тебя не доведет до добра эта свободная жизнь. Неужели Иванова рассчиталась? – елейно спрашивал он.

– Валя, я работаю сегодня?

– А ты в состоянии? Я вообще хочу провести собрание в вашем криминальном цехе. Что-то мне не нравятся последние события. А если разбираться, то получается, что ты сама во всем виновата… Не подскажешь, как мне с тобой поступить, умная ты наша?

– Ты уволишь меня? – тревожно спросила я, надвигая волосы на разодранную щеку.

– Уволить не уволю, но вид будешь иметь бледный. Ты решила вопрос с Розгиным? – настойчиво продолжал он.

– Решила… Наполовину. Валя, знаешь, что я думаю? Театру выделяют такие деньги на юбилей! Давай купим в наш цех новую аппаратуру? Помнишь, какую ребята привозили с «Тодесом»? – резко поменяла тему я.

– Вон ты куда загнула! Пока не могу. Эти деньги пойдут на ремонт зала и на премии ведущим актерам. Зачем тебе фонари, у тебя их на морде достаточно! – густо пробасил он и захохотал.

– Ладно, я пойду на сцену. Поставлю свет. Не возражаешь? Меня давно ждут.

– Иди уже! Увидимся. Фонари ей надо купить! Ладно бы сказала: «Валя, купи себе что-нибудь… Ну, на крайний случай – мне». Тоже нашлась – Жанна Д’арк! Надо думать не обо всех, а о собственном благополучии! Когда до тебя это дойдет? Жанну сожгли и тебя раздавят…

Лисовский, сам того не ведая, неловко вынул краеугольный камень из фундамента моего будущего. Его консерватизм со временем поставит меня перед выбором, и я покину театр, в котором запрещено развитие и личностный рост. Думать о себе?

Позднее я пойму смысл сказанного им второпях. Пойму, но не научусь отдавать предпочтение собственной заднице. И это станет еще одной причиной для моего будущего успеха.

В операторской находились: Коленька и Александр, осветитель приехавшей труппы. Спектакль назывался «Миледи» по мотивам А. Дюма. Трудный по свету, сложный по восприятию, непереваримый для моего мироощущения. Я не помню более непонятной осветительской задачи за всю мою театральную бытность.

Туман застилал мне глаза, мысль напряженно барабанила в висок после бессонной ночи с четой Розгиных-Ивановых. Александр пытался достучаться до меня всеми возможными способами, и, наконец, выбрал тактику обольщения. Его ничуть не смутили мои боевые увечья. Он боролся за успешное проведение спектакля.

Мы с Розгиным солидарно побегали по сцене, установили массу светильников и больших прожекторов, я набрала на пульте более восьми программ, которые требовали дополнений в процессе спектакля.

Иванова отсутствовала, чем повергала меня в панический ужас.

– Ты ей уже сказал? – спросила я Алика.

– Нет еще, она в подвале. Пойдем сейчас?

– Алик, давай я сначала выпью? У меня так трясутся руки, что сердце останавливается! Водку найдешь?

– Конечно! Какие вопросы?

– Петровна, а как же наш спектакль? Кто его проведет? – обреченно спросил Александр.

– Да ты не бойся! Она в любом состоянии может работать. Ей от одной бутылки ничего не сделается! – выставил мое безупречное алиби Розгин.

Мы поднялись в звуковую и начали там сложный ритуал, именуемый в народе «для рывка». Саша и Денис (звуковик труппы) выпили вместе с нами, рассказали про московскую трудную жизнь. В самый неподходящий момент, когда про нее все забыли, Ольга появилась на пороге и зверем посмотрела на происходящее, брезгливо отвернулась, хлопнула тревожно дверью и исчезла.

– Петровна, пойдем, поговорим. Пусть она от нас отстанет!

– Пойдем, – вздохнула я, с сожалением покидая хлебосольный стол Розгина. – Мы ведь вернемся?

– Сейчас придем. Не бойся, пошли…

Зачем мне это было надо??? Зачем? Доказать свое превосходство? Но ведь его никто и не оспаривал. Иванова наоборот высоко ценила мои творческие и личные качества, этим и мотивировала нашу с Розгиным несовместимость.

Входная дверь в подвал оказалась закрытой. Я осторожно потянула ее на себя, с уверенностью, что она сейчас откроется. Она действительно начала открываться, и в эту минуту, сквозь образовавшуюся в проеме щель, я увидела, как Оленька с размаху льет на меня какую-то жидкость из ковшичка, в котором мы обыкновенно кипятили воду.

В этот раз я не оплошала и захлопнула дверь раньше, чем брызги кипятка попали на мое уязвимое лицо.

– Розгин, вызывай психиатра! Я не могу находиться с ней в одном помещении! Срочно!

Иванова ломилась в дверь, кричала, пиналась и плакала.

– Вот дура! Что с ней делать?

Я изо всех сил сдерживала ее натиск, навалившись на дверь собственным задом.

– Подожди, отойди.

Розгин отодвинул меня, я перестала держать дверь, она моментально распахнулась, и Оленька вылетела оттуда, упала прямо нам под ноги, нелепо растопырилась на бетонном полу подвала. Она попыталась встать, но поскользнулась на разлитой ею же воде, и досадно рухнула в мои горячие объятия. Я схватила ее настолько крепко, насколько позволяли мои подкачанные бицепсы, прижала спиной к своему животу, так что ее лицо оказалось напротив Алика. И Оленька, не сумев отказать себе в удовольствии, смачно плюнула Розгину в лицо.

– Забери эту дуру! – я швырнула ее в Алика и сразу же пошла прочь, забыв о первоначальной цели визита. – Идите вы все в ж…! – кричала я на весь театр, совершенно не боясь быть услышанной кем-то.

И еще до того, как звуки моей пламенной речи утихли в кулуарах, Розгины-Ивановы умерли для меня навсегда.

А потом был спектакль, самое нелепое зрелище в моей жизни. Действо происходило на абсолютно черном фоне, который я «вытягивала» отдельно выставленными лучами разных цветов. Неудивительно, что после всего пережитого за последние сутки, руки впервые не слушались меня, и я чуть не облажалась в двух местах. Рядом сидел, ничего не подозревающий Александр, и пытался контролировать мои действия. Где-то с третьего этажа за сценой ревностно наблюдала Оленька и трепетно ожидала моего полного провала. Рядом с ней за своим пультом сидел Розгин и трясущимися руками сопровождал звуком мои световые зарисовки. И, не видя друг друга, а только по почерку, выводимых на сцене, каракуль, мы знали наверняка – кто из нас победитель, а кто побежден.