Я знаю каждую морщинку на его лице. Ту, что появилась в первый год нашего брака, — он слишком часто смеялся. Ту, что родилась от беспокойства в год, когда он уволился из подрядной компании и начал собственное дело. Ту, что образовалась оттого, что он слишком сосредоточивался на Натаниэле, когда наш сын делал первые шаги и произносил первые слова. Горло сжимает, как в тисках, и все извинения горьким комом стоят в животе. Мы были слишком наивны и верили, что непобедимы, что можем вслепую мчаться по крутым жизненным поворотам на невероятной скорости и не разбиться.

— Ох, Калеб, — сквозь слезы говорю я, — все это… такого не могло случиться с нами.

Он тоже плачет. Мы цепляемся друг за друга, заполняя своей болью пустоты и изломы друг друга.

— Он сделал это. Он сделал это с нашим сыном!

Калеб сжимает в ладонях мое лицо:

— Мы справимся. Мы сделаем все, чтобы Натаниэль поправился. — Но в конце его утверждения прячется еле различимый вопрос. — Нас трое, Нина, — шепчет он. — Мы вместе.

— Вместе, — повторяю я и прижимаюсь губами к его шее. — Калеб, прости меня.

— Тс-с…

— Я не… я…

Он прерывает мои извинения поцелуем. Его поступок заставляет меня замолчать — такого я не ожидала. Потом я хватаюсь за ворот его рубашки и отвечаю на поцелуй. Целую его от всего сердца, целую так, чтобы он не чувствовал медный привкус сожаления. Вместе.

Мы безжалостно раздеваем друг друга: рвем вещи, с треском отдираем пуговицы, которые закатываются под диван, как наши тайны. Нас охватывает злость — злость на то, что это случилось с нашим сыном, на то, что нельзя повернуть время вспять. Впервые за эти дни я могу выплеснуть гнев. Я обрушиваю его на Калеба и сразу понимаю, что он делает то же самое. Мы царапаемся и кусаемся, а потом Калеб бережно укладывает меня навзничь. Наши взгляды встречаются, когда он входит в меня, и каждый боится моргнуть. Мое тело вспоминает, что значит быть наполненной любовью, а не отчаяньем.

Последнее дело, над которым мы работали с Моникой Лафлам, не увенчалось успехом. Она прислала мне отчет, в котором сообщалось, что ей позвонила некая миссис Грейди. Якобы ее семилетний сын Эли, после того как вылез из ванны, схватил полотенце с Микки Маусом и начал изображать половой акт, а потом сказал, что к нему приставал отчим. Мальчика отвезли в медицинский центр в Мэне, но следов насилия обнаружено не было. А еще Эли страдал от расстройства, называемого оппозиционно-вызывающим поведением.

Мы встретились у меня в конторе, в кабинете, где обычно принимаем детей, чтобы оценить их дееспособность. По ту сторону прозрачного зеркала находился небольшой стол, крошечные стулья, несколько игрушек, на стене нарисована радуга. Мы с Моникой наблюдали, как Эли бегает, проказничает и в буквальном смысле карабкается на шторы.

— Что ж, — сказала я, — наверное, это весело.

В соседнем кабинете миссис Грейди приказала сыну прекратить безобразничать.

— Эли, ты должен успокоиться, — велела она. Но он стал кричать еще громче и бегать еще быстрее.

Я повернулась к Монике.

— А что вообще такое «оппозиционно-вызывающее поведение»?

Сотрудница отдела опеки пожала плечами.

— Хочешь знать мое мнение? — уточнила она и кивнула на Эли: — Вот это оно и есть. Он не слушает, что ему говорят, и делает все наоборот.

Я изумленно вытаращилась на нее.

— Неужели это действительно психическое заболевание? Я хочу сказать, разве так ведут себя не все семилетние дети?

— Вполне вероятно.

— А что с уликами? — Я развернула пакет и достала аккуратно сложенное полотенце. На меня искоса взглянул Микки. Большие уши, кривая улыбка… И я подумала: «Его самого можно испугаться».

— Мать постирала его в тот же вечер.

— Разумеется…

Моника вздыхает, когда я передаю ей полотенце.

— Миссис Грейди настроена довести дело до суда.

— Это не ей решать.

Я улыбаюсь, когда мать Эли становится рядом со мной и полицейским, который расследовал ее дело. Я гружу ее байками о том, что мы посмотрим, какую информацию от Эли удастся вытянуть мисс Лафлам, — для протокола.

Мы через зеркало наблюдаем, как Моника просит Эли сесть.

— Нет, — отвечает малыш и начинает бегать по кругу.

— Мне нужно, чтобы ты сел на этот стул. Ты не мог бы сесть? Пожалуйста!

Эли хватает стул и швыряет его в угол. С величайшим терпением Моника поднимает стул и ставит его рядом со своим.

— Эли, мне нужно, чтобы ты ненадолго сел на этот стул, а потом мы пойдем к маме.

— Я сейчас хочу к маме. Не хочу здесь оставаться. — Но на стул он все-таки садится.

Моника кивает на радугу:

— Можешь назвать этот цвет, Эли?

— Красный.

— Отлично! А этот? — Она касается желтой полосы.

Эли закатывает глаза к потолку.

— Красный, — отвечает он.

— Это красный или эта полоска отличается от остальных?

— Хочу к маме! — кричит Эли. — Не хочу с тобой говорить! Ты большая жирная пердуха.

— Хорошо, — ровно продолжает Моника. — Хочешь к маме?

— Нет, я к маме не хочу.

Примерно спустя пять минут Моника прекратила беседу. Она вздернула брови, посмотрела на меня через зеркало и пожала плечами. Миссис Грейди тут же подалась вперед.

— Что дальше? Мы назначим дату слушания?

Я собралась с духом.

— Я не уверена в том, что произошло с вашим сыном, — дипломатично начала я. — Возможно, имело место насилие, поведение мальчика указывает на это. И мне кажется, с вашей стороны было бы мудро присмотреться к отношениям вашего мужа и Эли. Однако мы не можем преследовать его в судебном порядке.

— Но… но вы только что сказали. Было насилие. Какие еще нужны доказательства?

— Вы сами сейчас видели Эли. Он не сможет сидеть в зале суда и отвечать на вопросы.

— Если вы лучше его узнаете…

— Миссис Грейди, дело не только во мне. Эли нужно будет отвечать на вопросы, поставленные адвокатом защиты и судьей, под пристальным взглядом присяжных, сидящих всего в нескольких метрах от него. Вам лучше кого бы то ни было известно, на что способен ваш сын, — вы видите это каждый день. Но, к сожалению, судебная система не срабатывает с людьми, которые не укладываются в ее рамки.

Лицо женщины побелело как полотно.

— А… а как вы поступаете в таких случаях? Как защищаете таких детей, как Эли?

Я повернулась к зеркалу-стеклу, за которым Эли ломал карандаши.

— Мы не в силах их защитить, — призналась я.

Я резко сажусь в кровати, мое сердце неистово бьется. Сон. Это всего лишь сон. Сердце колотится, пот покрывает меня, но в доме тишина.

Калеб лежит на боку, лицом ко мне и ровно дышит. На его лице серебристые дорожки — он плакал во сне. Я касаюсь слезинки пальцем и подношу его к губам.

— Я знаю, — шепчу я и остаток ночи лежу без сна.

С рассветом я забываюсь беспокойным сном, а просыпаюсь от первого зимнего мороза. В Мэн зима приходит рано и меняет весь пейзаж. Мир становится седым и колючим. И может осыпаться, как только на него ступишь.

Калеба и Натаниэля нигде не видно. В доме так пусто, что воздух буквально звенит, когда я одеваюсь и спускаюсь вниз. Мороз крадется через щель под дверью и обвивает мои лодыжки, пока я пью кофе и смотрю на записку на столе: «Мы в сарае».

Я застаю их за перемешиванием извести. Вернее, Калеб мешает, а Натаниэль ползает на коленях на полу, осколками кирпича огораживая спящую на цементном полу собаку.

— Привет, — усмехается Калеб, поднимая голову. — Сегодня мы строим новую каменную стену.

— Я вижу. Натаниэль надел шапку и перчатки? На улице слишком холодно для…

— Они вон там. — Калеб подбородком указывает налево, где лежат голубые флисовые перчатки и шапка.

— Что ж, мне нужно ненадолго уехать.

— Так поезжай. — Калеб протягивает лопату по цементу, перемешивая раствор.

Но мне не хочется уезжать. Я знаю, здесь обойдутся и без меня. Много лет я была в семье основным кормильцем, но в последнее время привыкла к собственному дому и совсем не хочу уезжать.