— Дети выходят из класса?

— Только в туалет, прямо по коридору.

Патрик раздумывает над сказанным. Он не знает, как Шишинскому удалось остаться с Натаниэлем наедине, когда, как он утверждает, вокруг находились другие дети. Может, он предложил им полистать книгу, а сам пошел за Натаниэлем в туалет?

— Святой отец, — говорит Патрик, — вы слышали, что произошло с Натаниэлем?

После секундного замешательства священник кивает:

— Да. К несчастью, слышал.

Патрик неотрывно смотрит на него.

— Вам известно, что обнаружены доказательства того, что Натаниэлю что-то вводили в анальный проход?

Он высматривает намек, что щеки священника зарделись, что предательски сбилось его дыхание. Он ищет удивление, желание отступить, зарождающуюся панику.

Но отец Шишинский только качает головой:

— Храни его Господь.

— Святой отец, Натаниэль сказал нам, что именно вы являетесь его обидчиком.

Наконец-то изумление, которого так ждал Патрик!

— Я… я… разумеется, я и пальцем его не трогал. Никогда бы не совершил ничего подобного.

Патрик молчит. Он хочет, чтобы Шишинский вспомнил обо всех священниках по свету, которых признали виновными в изнасиловании. Хочет, чтобы он понял, что сам себя приговорил к виселице.

— Странно. Я только вчера с ним разговаривал, и он лично сказал мне, что его обидчик — отец Глен. Ведь так вас называют малыши, святой отец? Те дети, которых вы… любите?

Шишинский снова качает головой.

— Я этого не делал. Не знаю, что и сказать. Наверное, мальчик ошибся.

— Святой отец, именно поэтому вы сегодня здесь. Мне необходимо услышать причину, по которой Натаниэль указал на вас как на своего обидчика, если вы, по вашему утверждению, его и пальцем не тронули.

— Мальчик столько пережил…

— Вы когда-нибудь что-либо вводили ему в анус?

— Нет!

— Вы когда-нибудь видели, чтобы кто-то другой вводил ему что-либо в анус?

Священник задыхается от возмущения:

— Нет конечно!

— Тогда почему, по-вашему, Натаниэль указал на вас? Вы можете объяснить, почему он думает, что это были именно вы, хотя, как вы уверяете, это не так? — Патрик подается вперед. — Возможно, когда вы находились с ним наедине, между вами произошло нечто такое, что заставило его так думать?

— Я никогда не оставался с ним наедине. Рядом было еще четырнадцать детей.

Патрик откидывается на спинку стула.

— Так знайте, что я нашел за котлом в чулане белье Натаниэля! И в лаборатории утверждают, что на нем обнаружена сперма.

Глаза отца Шишинского еще больше расширяются:

— Сперма? Чья?

— Может быть, ваша, святой отец? — негромко интересуется Патрик.

— Нет!

Категорическое отрицание. Ничего другого Патрик и не ожидал.

— Ради вашего же блага надеюсь, что вы не лжете, потому что мы сможем по ДНК, выделенной из вашей крови, сказать, правда ли это.

Лицо Шишинского бледнеет и вытягивается, руки дрожат.

— Я бы хотел сейчас уйти.

Патрик качает головой.

— Простите, святой отец, — говорит он, — но я вынужден вас арестовать.

Томас Лакруа никогда не видел Нину Фрост, хотя, разумеется, слышал о ней. Он помнит, как ей удалось добиться обвинительного приговора в деле об изнасиловании в ванной, хотя все улики были уничтожены водой. Он слишком давно был окружным прокурором, чтобы сомневаться в собственных силах — в прошлом году он даже засадил за решетку священника из Портленда за подобное преступление, — но он также отлично понимает, что подобные дела чрезвычайно тяжело выиграть. Однако он хочет устроить настоящее действо. И это не имеет никакого отношения ни к Нине Фрост, ни к ее сыну — он просто хочет, чтобы прокуроры из Йорка знали, как делаются дела в Портленде.

Нина берет трубку после первого же гудка.

— Как раз вовремя, — говорит она, когда он представляется, — мне на самом деле нужно кое-что с вами обсудить.

— Разумеется! Мы можем поговорить завтра, в суде, перед предъявлением обвинения, — начинает Томас. — Я просто хотел позвонить перед тем…

— Почему именно вы?

— Прошу прощения…

— Почему Уолли решил, что вы самая лучшая кандидатура на роль обвинителя?

Томас вздыхает.

— Я уже пятнадцать лет работаю в Портленде. Через меня прошло тысячи подобных дел.

— Значит, сейчас вы звоните для того, чтобы представить свои рекомендации?

— Я этого не говорил, — настаивает на своем Томас, а про себя думает: «На перекрестном допросе ей, должно быть, палец в рот не клади». — Понимаю, вы нервничаете перед завтрашним днем, Нина. Но предъявление обвинения, как вам известно, — неизбежная процедура. Давайте просто переживем ее, а потом сядем и обсудим стратегию ведения дела вашего сына.

— Хорошо. — А потом суше: — Вам нужны наставления?

Очередная колкость. Это ее территория, ее жизнь. Как ни крути, а он чужак.

— Послушайте, могу представить, что вам приходится переживать… У меня самого трое детей.

— Раньше я тоже думала, что могу себе это представить. Думала, именно поэтому у меня так хорошо получается то, чем я занимаюсь. Я ошибалась и в том, и в другом.

Она замолкает, весь пыл куда-то пропал.

— Нина, — торжественно клянется Томас, — я сделаю все, что в моих силах, чтобы представить это дело в суде так, как представили бы его вы.

— Нет, — негромко отвечает она. — Сделайте это лучше меня.

— Мне не удалось добиться признания, — говорит Патрик, проходя мимо Нины в кухню. Он хочет, чтобы о его провале стало известно незамедлительно и можно было разобрать его неудачу по косточкам. И Нина не могла бы упрекнуть его больше — он и без того готов рвать на себе волосы.

— Ты… — Нина неотрывно смотрит на него, потом опускается на табурет. — Нет, Патрик, нет!

Горе давит ему на плечи, тоже заставляя присесть.

— Я пытался, Нина. Но он стоял на своем. Даже когда я сказал ему о сперме и признательных показаниях Натаниэля.

— Да ладно! — решительно прерывает их веселый голос Калеба. — Ты уже доел свое мороженое, приятель?

Предостережение клинком вонзается между его женой и Патриком. Он многозначительно кивает в сторону Натаниэля. Патрик не заметил присутствия мальчика, который решил перекусить перед тем, как ложиться спать. Он смотрел только на Нину и совершенно забыл, что они могут быть в кухне не одни.

— Кузнечик, — протягивает он, — так поздно, а ты не спишь.

— Еще рано спать.

Патрик уже забыл, какой у Натаниэля голос. Все еще резкий, больше подходящий драчливому ковбою, чем маленькому мальчику, но все равно это настоящая симфония. Натаниэль соскакивает со стула и бежит к Патрику, протягивает ему худенькую руку.

— Хочешь пощупать мои мышцы?

Калеб смеется:

— Натаниэль насмотрелся по кабельному соревнование «Железный человек».

Патрик сжимает крошечный бицепс.

— Ого! Ты меня уложишь одной рукой! — серьезно заявляет он и поворачивается к Нине. — Он сильный! Ты видела, какой он сильный?!

Он пытается убедить ее в наличии иной силы. Нина скрещивает руки на груди.

— Будь он даже Геркулесом, Патрик, для меня он навсегда останется маленьким мальчиком.

— Мам, — хнычет Натаниэль.

Поверх его головы Нина одними губами спрашивает:

— Ты его арестовал?

Калеб опускает руки на плечи сына, разворачивая его к тарелке с тающим мороженым.

— Похоже, вам двоим нужно поговорить… и здесь явно не лучшее для этого место. Может быть, сходите куда-нибудь? Мне перескажете, когда Натаниэль уснет.

— Но разве ты не хочешь…

— Нина, — вздыхает Калеб, — ты понимаешь, о чем говорит Патрик. А мне необходимо все разжевать. Ты могла бы взять на себя роль переводчика. — Он смотрит, как Натаниэль кладет в рот последний кусочек мороженого. — Давай, дружок, посмотрим, лопнула ли у того парня из Румынии вена на шее.

На пороге кухни Натаниэль выпускает руку отца, подбегает к Нине, едва не сбивая с ног, и обнимает ее колени.