За неделю он подрос. Я поднимаю Натаниэля на руки, улыбаясь как идиотка, и камеры запечатлевают каждое движение. Фишер собрал журналистов и сейчас даже читает им проповедь. А я зарываюсь лицом в сладкую шейку Натаниэля, пытаясь соотнести свои воспоминания с действительностью.

Неожиданно рядом с нами оказывается Калеб. Лицо его непроницаемо, как и тогда, когда мы в последний раз виделись наедине, по ту сторону стекла, в тюрьме, в комнате для свиданий. Хотя его показания помогли меня освободить, я знаю своего мужа. Он сделал то, что он него ожидалось, но это совершенно не значит, что он поступил так по своей воле.

— Калеб, — рассеянно начинаю я. — Я… я не знаю, что сказать.

К моему удивлению, он протягивает «оливковую ветвь» — кривую улыбку.

— Это победа. Неудивительно, что вокруг столько журналистов.

Улыбка Калеба становится увереннее, он обнимает меня за плечи, увлекает за собой, и я становлюсь на один шаг ближе к дому.

Я знаю такие анекдоты.

Что у медузы посредине?

Пупочка.

Почему скелет не переходит дорогу?

Духу не хватает.

Почему чашка отправилась в больницу?

Почувствовала себя разбитой.

Чем ящерицы выстилают пол на своих кухнях?

Хвостами.

Как называется слепой динозавр?

Какой-к-черту-завр.

Вот еще один:

Тук-тук.

Кто там?

Сиди.

Какой Сиди?

Сиди, я сам открою.

Когда он рассказал мне этот анекдот, я не смеялся.

Вот так я вернулась к своей прежней жизни. Мы втроем сидим за столом, завтракаем, как любая другая семья. Натаниэль водит пальчиком по буквам заголовка утренней газеты.

— М… — негромко произносит он. — А, М…

Я смотрю на снимок поверх чашки. На нем я с Натаниэлем на руках, рядом стоит Калеб. Каким-то образом Фишер тоже умудрился попасть в кадр. На заднем фоне, в отдалении, стоит Патрик; я узнаю его только по туфлям. Сверху надпись кричащими черными буквами: «МАМОЧКА!»

Калеб убирает пустую тарелку Натаниэля, когда сын убегает в комнату играть — он расставил там две армии пластмассовых динозавров для войны юрского периода. Я бросаю взгляд на газету.

— Я живой пример плохой матери, — говорю я.

— Устала быть самой знаменитой убийцей в масштабах штата? — Он кивает на стол. — Что в конверте?

Светло-коричневый конверт из официальной инстанции, перевязанный красной бечевкой. Я обнаружила, что он застрял в газете между местными новостями и новостями спорта. Верчу его в руках, но на нем нет ни обратного адреса, ни каких-либо других опознавательных знаков.

Внутри лежит отчет с выводами из лаборатории, я и раньше видела подобные таблицы. В ней результаты занесены в восемь колонок, каждая обозначает определенный локус на человеческой ДНК. И два ряда цифр, идентичных в каждом столбце.

Заключение: «Совокупность параметров ДНК, обнаруженных на нижнем белье, совпадает с ДНК Шишинского. Вывод: его нельзя исключать из списка возможных доноров генетического материала, обнаруженного в этом пятне. Шансы совпадения ДНК человека, выбранного в случайном порядке и не состоящего в родстве с донором генетического материла на белье, составляют более одного к шести миллиардам. Что приблизительно равно населению земного шара».

Если простыми словами: на трусиках моего сына обнаружена сперма отца Шишинского.

Калеб заглядывает мне через плечо.

— Что там?

— Отпущение грехов, — вздыхаю я.

Калеб берет бумагу у меня из рук. Я показываю на первый ряд цифр:

— Здесь указана ДНК, выделенная из крови Шишинского. А в этом ряду — ДНК, выделенная из пятна на белье.

— Цифры идентичны.

— Верно. ДНК во всем теле одинаковая. Именно поэтому, когда полиция арестовывает насильника, у него берут кровь. Представляешь, как было бы смешно, если бы преступников просили сдать образцы спермы? Суть в том, что если ДНК из образцов крови подозреваемого совпадет с уликами, то обвинительный приговор практически гарантирован. — Я поднимаю глаза на мужа. — Значит, это сделал он, Калеб. Он преступник. И… — Я замолкаю.

— И что?

— И я поступила правильно, — заканчиваю я.

Калеб кладет документ на стол и встает.

— Что? — с вызовом бросаю я.

Он медленно качает головой:

— Нина, ты поступила неправильно. Сама в этом призналась. Если ДНК из крови подозреваемого совпадает с уликами, обвинительный приговор гарантирован. Если бы ты не спешила, он бы получил по заслугам.

— А Натаниэлю пришлось бы сидеть в зале суда, вновь и вновь переживая каждую минуту того, что с ним произошло, потому что без его показаний результаты экспертизы ничего не значат. — К моему стыду, на глаза у меня наворачиваются слезы. — Я подумала, что Натаниэль и без этого достаточно настрадался.

— Знаю я, что ты подумала, — негромко отвечает Калеб. — В этом и проблема. А как насчет того, с чем пришлось столкнуться Натаниэлю из-за того, что ты сделала? Я не говорю, что ты поступила несправедливо. Даже не стану отрицать, что сам об этом думал. Но даже если это было единственным выходом… заслуженным наказанием… Нина, все равно это было неправильно.

Он натягивает сапоги и открывает дверь кухни, оставляя меня одну с результатами анализов. Я подпираю голову рукой и делаю глубокий вдох. Калеб ошибается, он не может не ошибаться, потому что если он прав, тогда…

Мыслями я далеко, когда мое внимание привлекает конверт. Кто тайно мне его передал? Из лаборатории его прислали в прокуратуру. Вероятно, его переслал Патрик или кто-то из сочувствующих помощников прокурора, решив, что это может стать мотивом для оправдания на основании невменяемости. В любом случае эти документы не должны были ко мне попасть.

Следовательно, о них я не могу рассказать Фишеру.

Я снимаю трубку и звоню адвокату.

— Нина, — приветствует он. — Ты видела утренние газеты?

— Такое сложно пропустить. Послушайте, Фишер, вы видели результаты анализа ДНК священника?

— Вы имеете в виду, спермы на белье? Нет. — Он делает паузу. — Это дело уже закрыто. Вероятно, кто-то сказал в лаборатории, чтобы с анализом не трудились.

Маловероятно. В прокуратуре дел по горло, чтобы еще обращать внимание на подобные мелочи.

— Знаете, я бы хотела ознакомиться с результатами, если честно. Если они пришли.

— Говоря откровенно, они не имеют никакого значения в вашем деле…

— Фишер, — твердо говорю я. — Пожалуйста, попросите своего помощника позвонить Квентину Брауну, чтобы он переслал результаты по факсу. Я должна с ними ознакомиться.

Он вздыхает.

— Хорошо. Я перезвоню вам.

Я кладу трубку на рычаг и усаживаюсь за стол. Калеб на улице колет дрова, с каждым тяжелым взмахом топора высвобождая свое разочарование. Вчера ночью, нащупав под одеялом теплую руку, он коснулся пластмассового края моего электронного браслета. И все — отвернулся от меня, лег на бок…

Я беру кофе и еще раз перечитываю строчки-близнецы в отчете. Калеб ошибается, тут же все черным по белому написано. Все эти буквы и цифры — доказательство того, что я герой.

Квентин в очередной раз бросает беглый взгляд на отчет из лаборатории и кладет его на край письменного стола. Ничего удивительного; все понимают, почему она застрелила священника. Но суть в том, что больше это не имеет никакого значения. Сейчас суд рассматривает дело не об изнасиловании, а об убийстве.